После дождя - Рене Карлино

Он сжал мою руку, пристально глядя мне в глаза и ожидая ответа.

— Моя мама в мотеле. Мне... всего восемнадцать. — Мой голос смущенно дрогнул.

— О, ну, мне только что исполнилось двадцать один. — Он снова улыбнулся. — Я далеко от своего дома в Монтане, участвую в родео в Калифорнии. Здесь только я и мой партнер по родео, так что мне немного одиноко. — Я могу сказать, что он имел в виду одиночество в прямом смысле, а не в сексуальном. — Может быть, ты сможешь взять ее с собой? Вам обеим нужно есть, верно?

— Хорошо, — сказала я Джейку Маккри всего за три месяца до того, как вышла за него замуж.

Глава 2

Регулярные тренировки

Натаниэль

ВЕСНА 2005

Ездить взад-вперед по рядам переполненной парковки, пока моя мать кричала на заднем сиденье, — совсем не так я представлял себе день, когда официально стану врачом. Мой отец, в своей обычной рубашке с гавайским принтом, сидел на пассажирском сиденье, спокойный, как всегда, в то время как я нервно ускорялся и замедлялся, периодически поглядывая на часы на приборной панели. У меня оставалось десять минут, чтобы занять свое место до начала церемонии. Свободных парковочных мест не было — стоянка была забита спешащими выпускниками в своих зеленых и черных мантиях, а мой отец сидел и напевал «Yesterday» группы «Битлз».

— Я опоздаю. Черт! Я опоздаю.

— Господи, Натаниэль, ты сейчас кого-нибудь убьешь. Успокойся! — закричала моя мать.

— Мама, пожалуйста, ты не помогаешь. И, пап, прекрати, блядь, напевать.

— Натаниэль, ты действительно собираешься называть себя врачом и выражаться подобным образом?

Я посмотрел в зеркало заднего вида и увидел свою раздраженную мать, которая, скрестив руки на груди, ухмылялась мне.

— О, это не имеет значения, Элейн. — Мой отец, наконец, очнулся от ностальгического оцепенения. — Нашему мальчику необходимо определиться с выбором профессии. Сначала ему нужно найти место для парковки в этой богом забытой дыре, которую они называют университетом.

Я проскочил через группу пешеходов и заметил свободное пространство на другой стороне. Когда я нажал на газ, услышал, как моя мать тихонько заскулила.

— Папа, как ты можешь так говорить о своей альма-матер и о той самой больнице, в которой сам же практикуешь?

— Времена изменились, Нейт. Это все, что я хочу сказать. — Он уставился в окно и снова принялся напевать «Yesterday».

Выпускной — поворотный момент для многих, но для меня это просто очередная галочка, которую нужно было поставить, когда я послушно пошел по стопам своего отца. Медицинская школа Дэвида Геффена в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе — это вызов для большинства, даже если ваш отец возглавлял отделение кардиоторакальной хирургии, но для меня медицинская школа стала чем-то вроде легкой прогулки. Вечеринки. Половина моих курсов состояла из того, что профессор выдавал информацию, которую я впитывал в себя с тех пор, как научился говорить. Курсы анатомии были похожи на повторение алфавита. Брахиоцефальные вены соединены с верхней полой веной. Верхняя полая вена соединена с правым предсердием. Правое предсердие отделено от левого желудочка атриовентрикулярной перегородкой. Я знал все это не потому, что мой отец являлся врачом, а потому, что он был самым увлеченным и почитаемым кардиоторакальным хирургом во всем Лос-Анджелесе. Несмотря на свои необычные и порой рискованные методы, мой отец считался в большом сообществе хирургов по всей стране лучшим в своей области.

Мы втроем выскочили из моего потрепанного «Nissan Altima» и начали бронировать билеты под звук выступления ведущего, который уже начал свою речь. Я поспешил вперед, держа в одной руке кепку, а в другой ключи от машины и телефон.

— Подождите! — закричала моя мама. Я обернулся и увидел, что она стояла на краю парковки, положив руку на бедро своего черного брючного костюма.

— Что такое, мам?

— Давай, Элейн, — рявкнул мой отец.

— Подождите, просто подождите, черт возьми! — моя мать никогда не ругалась. — Подойди сюда, Натаниэль. — Она была миниатюрной женщиной с детскими чертами лица, черной прической в стиле эльфа и крошечным носиком эльфа. Большую часть времени робкая поза и нежная улыбка заставляли ее казаться мягкой. Я с двенадцати лет возвышался над ней, со своим ростом в пять футов три дюйма, но ей стоило только поднять на меня голову, как один ее взгляд был сильнее любого оружия. Моя мать являлась бесстрашной силой, с которой приходилось считаться. Вы знаете, как говорят, что за каждым великим мужчиной стояла великая женщина? Моя мать сказала бы, что нет, женщина на три шага впереди.

Несмотря на то, что в тот день она стояла позади нас с отцом, мама была на три шага впереди нас и, по общему мнению, контролировала ситуацию. Я посмотрел на свои ноги, затем снова на ее лицо и увидел, как выражение ее лица сменилось с гнева на гордость.

Я подошел к ней. Она привстала на цыпочки и обхватила мое лицо ладонями.

— Ты — мой единственный ребенок. Это единственный раз, когда у меня будет такой момент. Прежде, чем ты выйдешь на сцену и официально станешь доктором, я хочу, чтобы ты знал, что я горжусь тобой. Даже если ты лишишься всего этого — белого халата, ученых степеней, — даже если ты лишишься всего этого, это не имеет значения, потому что я горжусь тем, кем ты сейчас являешься. — Она сильно ткнула меня в грудь, в область сердца, а затем выхватила из рук сотовый. — И сегодня никаких телефонов. Я уже конфисковала сотовый у твоего отца.

Я улыбнулся ей, и она подмигнула.

— Спасибо, мам. Я люблю тебя. — Я наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Я тоже люблю тебя, и ты знаешь, что, даже если из этой затеи с доктором ничего не выйдет, я все равно думаю, что из тебя получилась бы отличная модель.

— Кажется, Элейн, этот корабль уже уплыл, — вмешался мой отец.

Было бы несправедливо утверждать, что мой отец подталкивал меня к тому, чтобы я стал врачом, потому что сам он этого не делал — по крайней мере, открыто. Я с самого начала хотел пойти по стопам своего отца. Но с тех пор, как я был ребенком, он очень осторожно подталкивал меня к определенному направлению — кардиохирургии, практически игнорируя все остальные профессии в мире. Он говорил: «Сынок, что может быть важнее, чем заставлять сердца людей биться?»

Я считал себя таким умным, что однажды сказал: «Что толку от бьющегося сердца без функционирующего мозга?»

Он, конечно же, очень