Бессердечные мальчики никогда не целуются - С. Дж. Сильвис

Не то чтобы гнев был мне не знаком, но каждое утро я просыпался от нового ужаса, будто ребёнок, трепещущий перед чудовищами под кроватью. Это невыносимо раздражало.

Будто я не знал монстров. Большинство бы сказало: я сам такой.

Моё детство прошло в загадочном подземном инкубаторе. Меня избивали мужики, перед которыми детские кошмары Хэллоуина — невинные сказки. Меня морили голодом, промывали мозги, хотя я ненавижу в этом признаваться. И вот он я: мне восемнадцать лет, а я ворочаюсь в потной постели, накрытый кошмарами, как покрывалом.

— Блять, — пробормотал я, поднимаясь на кровати. Окинул взглядом новую комнату в школе Святой Марии: никаких эмоций, кроме мысли, что я теперь ближе к Джемме, моей сестре — близнецу. Она в соседнем крыле, и физически мы не были так близки годами. При мысли о ней в груди что — то ёкнуло.

Джорни тоже здесь. С ней... легче. Последние полгода в Ковене — психушке под землей — мы вместе продумывали побег из той дыры.

Джорни была пациенткой, её заточили из — за ложных обвинений. Я — узник нижнего этажа, того, что скрыт от всех. Не по своей воле. Я все еще горел той же яростью. Мы выбрались живыми, но сказать, что еще и невредимыми — это очень наглая ложь.

Я поймал в зеркале своё отражение. Челюсть свело, когда вертел галстук в руках: его вчера учил меня завязывать отец, директор Эллисон.

Тейт — отец, о котором я мечтал. Но теперь в каждом разговоре с ним только мучительная нерешительность.

Кто вообще такой Тейт Эллисон?

Блять, да кто вообще я?

Горько смотреть в зеркало: даже в престижной форме, с галстуком, маскирующем мою гниль. Все здешние парни носят тайны и грехи под отглаженными пиджаками. Я впишусь идеально.

Последние годы выкручивали мои мысли, как мокрую тряпку, давая им кануть в небытие. Сестра тревожится. Отец сомневается. Девчонки в школе видят сломленного плохого мальчика со шрамом на брови — их это заводит.

А я?

Я вижу лишь пустоту.

Пустоту в обличье чудовища.

Коридор встречает тишиной. От вида алой дорожки под ногами сжимается желудок: она точно цвет запёкшейся крови, который я вечно вижу на своих ладонях, стоит только закрыть глаза.

Красный. Красный. Красный.

Времена, когда кетчуп был просто соусом, канули в Лету.

Женское крыло оглушало гамом: сплетни, визгливые вскрики. Шипение лака для волос резало слух, пока я спускался по лестнице, сохраняя бесстрастное лицо и развязную походку.

— Как дела? — кивнул Шайнеру на бегу.

Парень явно был на верхушке в школьной иерархии. Власть над кучкой ботаников, помешанных на сплетнях, что носятся по коридорам пыльным вихрем, — казалась жалкой. Но мне ли судить? Не запри меня в подвале, не промой мозги, заставляя пресмыкаться перед "хозяевами"... Может, и я бы был таким же фальшивым щенком.

Шайнер промчался мимо, направляясь к девчонке в мини — юбке. Длинные ноги на миг приковали взгляд... Но она не та.

Ученики метались за спиной. Хоть это и не первый день в Святой Марии, а всё будто началось заново.

Никакой нервозности — лишь настороженность, отдающая горечью и скепсисом. Покачнувшись на пятках, я сунул руки в карманы и запрокинул голову: потолок блистал позолотой бюстов «великих», о которых я сроду не слышал.

В Ковене меня кое — чему научили, но не тому, что нужно в Святой Марии. Разве что сотне способов бесшумно прикончить человека — тут я дал бы фору самому Эйнштейну.

— Тобиас. — Новоявленный отец высунулся из кабинета. — Хорошо, что ты здесь. Заходи.

Я проковылял по коридору, оставляя позади гул столовой. Шёл за человеком, чью ДНК ношу, осознавая: рост и плечи мне достались от него.

Он выглядел помятым от переработки. Я же был неряшлив по хулиганскому равнодушию — наследие прошлого, не иначе.

— Полушай меня одну минуту. — Отец повернулся, морщины тревоги прорезали его лоб. — Я на твоей стороне. Понимаешь? Всегда.

Что за хуйню он несёт?

— Ладно… — Бровь поползла вверх.

— Но Комитет Святой Марии связал мне руки. — Он потёр шею — знакомый жест, когда зажимы грызут позвонки. — Слишком много происшествий. Твоя сестра, Джорни…

— В курсе, — буркнул я, плюхаясь в кресло перед его столом.

— Ты завалил вступительные.

Лицо осталось каменным — не из вредности (хотя это мой конёк), а от непонимания: и что?

Отец сжал переносицу:

— Твой уровень не дотягивает. Учитывая, где ты содержался… — Он мотнул головой, глотая фразу. — Я предложил Комитету альтернативу: тебе дадут репетитора…

— Репетитора? — перебил я. Да ты, блять, издеваешься.

— Ну... — Он сглотнул воздух. Читать его я не умел, в отличие от других. Боится сказать больше? Злится? И то, и другое? — Скорее, наставника. Я знаю, тебя учили в Ковене, но этого недостаточно для Святой Марии.

— Что это значит? — Мой голос был ленив и безучастен, хотя внутри кипела ярость. Притащил меня сюда, и теперь мне нужна нянька?

— Ты будешь посещать все занятия с другим учеником. Он поможет, если запутаешься, отстанешь…

— Звучит так, будто я тупой идиот. — Я стиснул зубы, костяшки побелели на подлокотниках. Неужели правда тупой? Соображаю я неплохо, но не так, как должны соображать восемнадцатилетние в выпускном классе.

Зелёные глаза отца — точь — в–точь как у сестры — расширились. В них горела правда, которую я ясно видел:

— Ты не идиот, Тобиас. Простo твоё образование не соответствует уровню Святой Марии.

Я хрипло рассмеялся, сарказм резал горло:

— Алгебру было бы сложновато учить, когда меня посылали убивать, а?

Шутка была несмешной. Я знал.

По лицу отца, на котором отражались мука и вина, я должен был почувствовать стыд. Но не почувствовал. Потому что я — это я. А эмоции для меня — пустой звук.

Он открыл рот и сразу закрыл. Раздался тихий скрежет, и я понял: он, как и я, стискивал зубы, когда закипала ярость.

— И что, — фыркнул я, — мне приставят репетитора? Чтобы тот хвостом бегал, как нянька?

— Она не нянька, Тобиас. — Его лицо смягчилось. Жалость. Наверняка, будь он в курсе, что мне довелось творить, упек бы обратно в психушку, не сгори та дотла.

Я мысленно прокрутил его слова и резко сузил глаза:

— Она?

Едва слово сорвалось с языка, раздался стук в дверь. И каким — то чудом я уже знал, кто там, не оборачиваясь.

Слоан.

Слоан, блять, Уайт.

Глава 2

Слоан

Телефон жёг ладонь, я сжимала его так, что пластик вот — вот треснет. Мать названивала пятый раз с утра.

Да, в Нью — Йорке