Прекрасная новая кукла - Кер Дуки

Её смех — лёгкий, почти воздушный — эхом отдаётся в каменных стенах. Он напоминает мне смех её сестры. Тот же оттенок безумия, та же тонкая трещина в самой основе реальности. Этот ублюдок Диллон сломал в ней что-то. Исказил. Но это временно. Я знаю её истинную сущность — она очнётся. Она должна.

— Власть? — её голос звучит почти задумчиво, пока она смотрит на свои теперь свободные руки. — У тебя никогда не было настоящей власти, Бенни. Была только иллюзия. А иллюзии сгорают первыми. Я оставлю тебя здесь. Чтобы ты гнил в этой клетке, которую построил для нас. Надеюсь, запах крови моей сестры въестся в тебя так глубоко, что ты будешь чувствовать его даже во сне. Надеюсь, он будет последним, что ты почувствуешь, прежде чем твоё сердце перестанет биться от жажды.

Она не посмеет. Не может.

Я снова дёргаю наручники. Металл врезается в плоть, но боль лишь подливает масла в огонь ярости.

— Открой дверь! — я бросаюсь вперёд, всем весом ударяясь о массивную деревянную панель. Она даже не дрогнула. Я и не ожидал. Я сам выбирал эти материалы. Сам проектировал запоры. Чтобы мои куклы были в безопасности. Чтобы ничто извне не могло их забрать.

— Я сказал, ОТКРОЙ! — рёв вырывается из меня, наполненный такой первобытной яростью, что стены, кажется, содрогнулись.

Она лишь качает головой, и в её глазах внезапно появляется что-то, похожее на… сожаление? Нет. Это не может быть сожаление.

— Ты никогда не слушал меня... думаешь, я стану слушать тебя?, — её голос становится тихим, почти шёпотом, полным усталой горечи. — Прощай, Бенни.

И она поворачивается, уходит, оставляет меня в каменном мешке. Но она знает. Чёрт возьми, она отлично знает — я пойду за ней. Именно поэтому она не добила меня сейчас. Несмотря на весь этот яд, что этот детектив-ублюдок влил ей в уши, она любит меня. Глубоко, в самых тёмных уголках своей души, она тоскует по тому, чтобы я пришёл и забрал её обратно.

— Вернись! Грязная кукла, вернись и открой дверь! — мой крик разбивается о камень, пока я с дикой силой дёргаю наручники. Большой палец выворачивается под неестественным углом с глухим щелчком, но я едва замечаю это. Я срываю с руки окровавленную перчатку, оставляя на коже рваные, жгучие полосы. Эта боль — ничто. Она лишь разжигает пламя внутри.

И тут я вспоминаю. Эта комната… она не её. Она принадлежала сестре. Мою сломанную куклу запирали сюда только в наказание. Ключ… ключ всегда забирали, но не уносили далеко. Только если она была особенно непослушной.

Глаза бешено скользят по знакомому пространству. На поиски уйдёт не больше минуты.

И я вижу его. Посреди комнаты, на холодном полу, лежит маленькая фарфоровая кукла. Один её глаз отсутствует, а из пустой глазницы торчат тонкие, ржавые ножницы. И на её шее, на тонкой, почти невидимой цепочке, висит маленький, тусклый ключ.

Даже после смерти. Даже будучи сломанной. Она осталась верна. Служила до конца.

Подбираясь к двери, я с трудом вставляю ключ в скважину дрожащими, окровавленными пальцами. Замок с глухим щелчком поддаётся.

Я замираю на пороге.

В нос ударяет волна — не просто запах, а физическая сущность горящего дерева, пепла и чего-то сладковато-приторного. Воздух густой, обжигающий горло. Под ногами доски пола излучают жар, а в конце коридора уже пляшут оранжевые языки, пожирая занавески, обои, воспоминания.

Она подожгла дом. Наш дом.

Как она посмела? Это было её убежище тоже. Её история.

Она думает, что запереть меня — всё равно что убить. Она хочет, чтобы я сгорел заживо.

Нет. Не может быть. Она бы не стала.

Пламя ревёт, отвечая на мои мысли, перебрасываясь с балки на балку. Потолок с треском проседает, осыпая меня дождём искр и горящих щепок. Инстинкт самосохранения, острый и безжалостный, пересиливает всё. Я бросаюсь вперёд, в самую гущу жара, к едва видному прямоугольнику окна в дальнем конце комнаты.

Стекло трескается от перепада температур, дерево стен стонет и плачет. Густой, удушливый дым заполняет лёгкие, выжигая изнутри. Я накрываю лицо обрывком рубашки, бегу, спотыкаясь о горящие обломки, и всей массой тела врезаюсь в окно.

Стекло разлетается с мелодичным, смертоносным звоном. Осколки впиваются в руки, в плечи, в лицо, но эта боль — далёкий, ничтожный фон. Главная боль — глубже. В груди. Пустота, которую она оставила, выстрелив и убежав. Я почти не чувствую её сейчас — есть только всепоглощающая миссия: выжить.

Я вываливаюсь на холодную, влажную траву и отползаю от пожираемого пламенем дома. Лёжа на спине, я смотрю, как клубы чёрного, маслянистого дыма затягивают небо, превращая день в гнетущие, premature сумерки всего в нескольких метрах от меня. Остов нашего дома рушится с глухим рёвом.

Она убила меня.

Моя милая, прелестная, непослушная куколка… убила меня.

Я трясу головой, отгоняя наваждение, и поднимаюсь на колени, оглядывая место разрушения. Это больше не дом. Это могила. Моя могила. Место, где я теперь обречён бродить как призрак. И она приходит сюда. Я знаю.

Она приходила в прошлом году. Я наблюдал из-за деревьев, как она стояла здесь же, на этом месте. Слёзы катились по её щекам, сменяясь нервными, срывающимися всхлипами, а затем — резким, горьким смешком. Она говорила что-то ландшафту, заправляя прядь волос за ухо. Говорила, что свободна.

Я сжал кулаки до хруста в костяшках, заставляя себя остаться в тени. Не схватить её прямо здесь, не утащить в такое место, откуда её уже никогда не найдут. Она так изменилась… Я едва узнавал черты. Но потребность — слепая, животная, собственническая — разрывала меня изнутри. Она была моей. Но она была не одна.

На её груди, в слинге, спал младенец. Маленькое, беззащитное существо. А затем появился он. Этот ублюдок. Ласково забрал у неё ребёнка, прижал губы к её виску — к месту, где должны были быть мои губы. Его руки легли на её загорелую кожу, и она улыбнулась ему. Улыбнулась той улыбкой, что должна была принадлежать только мне.

К чёрту его. Пусть наслаждается её улыбками, её смехом, её светлой стороной. Я заберу её слёзы. Её стоны. Её мольбы в темноте. Её боль. Это всегда было моим.

Сейчас я сижу в тени разросшегося клёна, но полуденная жара пробивается сквозь листву. Капли