Призрак отеля «Белая выдра» - Лена Тулинова

– Женщина, цвет кожи белый, волосы рыжие, средней длины, глаза красные…

– Зелёные, – всхлипнула Тати.

– Ну как скажешь, - заметил инспектор, - а только хватит уже реветь. Ну? Думаешь, ради банки варенья тебя кто-то в тюрьму посадит, что ли? Уже вечером дома будешь. Дать воды?

Тати кивнула. Ей хотелось воды, еды, в туалет и домой. Вымыться как следует, зарыться с головой в одеяла, выспаться.

Но пока и просто попить сойдёт.

– На левой руке отсутствует мизинец и половина безымянного пальца. Рост ниже среднего, телосложение субтильное, - продолжил инспектор записывать, диктуя себе вслух.

Не зная, что означает последнее слово, Тати немного обиделась.

– Напишите, что хрупкое, – попросила она.

– Суб-тиль-ное, - с удовольствием повторил мужчина. - На вид около тридцати лет…

– Мне двадцать шесть! – возмутилась девушка.

– Это – официальная запись, а не брачное объявление, – рассердился инспектор.

Был oн немолодой и некрасивый. Кривой рваный шрам через щеку, будто кто-то порвал ему лицо, и водянистые глазки навыкате, как у дохлого рака. Смотреть страшно! Девушка отвернулась.

– А всё ваш брат воришка, – сказал инспектор в ответ на этот жест. – Кидаются там почём зря, да ещё с битым стеклом. Вот, я тебе выпишу квитанцию на штраф, уплотишь – принесёшь сюда, с печатью и подписью. Смотри, чтобы печать чёткая была, а то знаю я их там...

Тати взглянула на квитанцию и схватилась за носовой платок. Сто двадцать дуклей! Это же жалованье за месяц! У неё сейчас и пятёрки в кармане нет, а тут целая сотня! За жалкую баночку стоимостью в каких-то два с половиной дукля…

– Ну что ты, Касия, - приободрил её инспектор, – тебя же выпустят не после уплаты, а до! Пойдёшь, спокойненько там возьмёшь денежку, зайдёшь в нашу управу и выплатишь в течение двух недель. Это же лучше, чем отрабатывать…

– Отрабатывать?

– Самые нищие обычно отрабатывают, – инспектор закрыл журнал и поставил ручку в деревянный стаканчик. – Но ты же девушка приличная, не пойдёшь городские канализации чистить или там камеры наши мыть?

Вспомнив грязный загон, Тати с трудом подавила тошноту.

– А хочешь, я тебе дам денег? – предложил вдруг инспектор и осклабился. - За ночку-другую там, а?

Видимо, взгляд у Тати получился выразительный, потому что инспектор тут же помрачнел.

– Всегда вы, барышни, так, - сказал он. – А я, между прочим, на службе пострадал! А ты подумай, Татиния Сильда те Касия, приличные девки, не уличные, за ночь там по пятьдесят дуклей просят. Если уж так, то за две-три ночки я бы и сотню тебе нашёл. Хочешь?

Тати отчаянно замотала головoй. Она этого человека боялась, и желала как можно скорее выбраться из управы.

– Я найду деньги, – сказала девушка и, сложив пополам квитанцию, сунула её в карман плаща. – Сама найду!

– Если не найдёшь, то я тут почти каждoдневно, – сказал инспектор. - Да не смотрела б ты на рожу мою, там-то я хорош!

Он встал и, к ужасу Тати, принялcя расстёгивать тужурку.

Девушка попятилась к двери.

Лицо инспектора исказилось, будто её страх причинил ему боль.

– Все вы такие, - сказал он с досадой, - будто считаете, что на каждую богиня по красавчику припасла! Иди уж, дурёха. Не попадайся там бoльше на мелочах!

Тати выскочила из управы. Погожее осеннее утро стреляло сквозь кроны деревьев острыми лучиками. Стесняясь мятого плаща и юбки, грязных голых ног и зарёванного лица, девушка не пошла к остановке трамвая, а поплелась домoй пешком. По-маленькому хотелось всё сильнее, но в таком виде её бы никуда не пустили. Едва добравшись до дома, девушка влетела в уборную.

– Тани, Тани, это ты? – окликнула мать.

Тати, не отвечая, поскорее справила нужду и скинула грязную одежду на пол. Затем она встала под душ. Ох, богиня, до чего же хорошо! Неприятно пахнущее серое мыло и отдающая ржавчиной чуть тёплая вода показались ей лучше любых благовоний, какими пахнет в дамском магазине. Тати как следует натёрла себя губкой, с наслаждением вымыла волосы. Она бы постояла под душем и ещё, но мать забарабанила в дверь изо всех сил – частым, долгим стуком.

– Тани! Тани, открой! Тани! – заполошно крикнула она.

У мамы, кажется, опять начался панический приступ. Но на этот раз у Тати не было сил переживать за мать. Εй хотелось, чтобы её саму пожалели, да не так, как та жутковатая женщина в загоне, а по-настоящему. А вместо этого сейчас придётся самой забoтиться о матери.

Стук стих, послышались сдавленные рыдания. Пока Тати натягивала на себя ветхое дoмашнее платьице в клетку, смолкли и они.

– Мам, – сказала девушка, выходя из душа. – Мам… я дома.

Приступ ещё не прошёл. Мать сидела напротив уборной в узком коридорчике, где не хватало места, чтобы вдвоём разойтись. Тати едва не задела её дверью, но мама будто и не заметила. Она подтянула коленки к подбородку, невзирая на то, что платье неприлично задралось, и обхватила ноги руками. Лицо спрятала под волосами – каштановые с проседью пряди наверняка были расчёсаны отцом с утра, но уже спутались.

– Мам, – Тати села рядом и обняла хрупкие плечи.

Мать была худая, даже костлявая. Горячая сухая кожа щеки под губами Тати казалась чересчур тонкой и мягкой.

– Я проснулась, – сказала мама, тихо плача, – проснулась, тебя нет. И Берна нет. Проснулась одна, одна.

– Мам, я пришла.

– И вчера тебя не было, - мама всхлипнула. – Берн искал тебя. У тебя появился новый мужчина?

– Если бы, - вздохнула Тати.

Она поднялась сама и помогла матери встать.

– Ночью я видела сон, - сказала та немного погодя, сжимая в руках чашку горячего чая. - Я видела большой дом, красивый дом, и в нём жили разные призраки. Они забавные – белые, гибкие тени. Забавные… Ты бы испугалась их! Ты такая пугливая!

– Да уж, – проворчала Тати, шаря по полкам. - Не то чтобы пугливая…