Предатель. Я сотру тебя! - Лия Жасмин

Она резко отпустила прядь, как отбрасывая грязную тряпку. Анна, потеряв равновесие, шлепнулась на пол у самых дверей, всхлипывая, прикрывая голову и испорченные волосы.

Елизавета не взглянула на это зрелище. Она повернулась к швейцару, замершему в оцепенении. Ее лицо — маска ледяного спокойствия.

— Ущерб за разбитый фужер и упавший стул, — кивнула она в сторону зала, — Она открыла сумочку, достала изящный кошелек и вынула две крупные купюры из отделения, где хранила деньги. Сунула их хостесу. — извините за беспокойство. И… освободите проход. Здесь неуместно скопление отходов.

Только теперь, перед самым уходом, Елизавета позволила себе поднять взгляд на Бориса. Он стоял у своего стола и его поза была напряжена. Их взгляды встретились через весь зал, полный шокированных людей. В его глазах не было раскаяния. Была настороженность. Расчет. И, возможно, тень уважения к этой незнакомой, неистовой силе, что была его женой.

Именно в этот момент, глядя в эти холодные, знакомые до боли и теперь чужие глаза, мысль пронзила Елизавету с кристальной ясностью, как ледяной осколок:

Я сотру тебя, Борис. До твоих истинных, жалких корней. Как эту твою куклу..

Она не дрогнула. Не отвела взгляда. Лишь едва заметно, почти неуловимо, приподняла подбородок.

Затем, не удостоив его ни словом, ни жестом, Елизавета Киреева плавно развернулась и ушла.

Глава 4

Такси остановилось не у дома. Туда она сейчас не могла зайти. Там были стены, пропитанные ложью, и вещи, хранящие призрак человека, которого больше не существовало.

Адрес был произнесен четко, автоматически: Ее салон. Ее территория. Ее крепость.

Елизавета вышла на тротуар, не обращая внимания на накрапывающий дождь, превращавшийся в ровную, серую пелену. Рыжие кудри, ее корона и щит, темнели от влаги, но не теряли формы. Она прошла мимо ярко освещенных витрин салона — уже закрытого в этот час — к служебному входу в заднем дворике. Ключ щелкнул в замке с привычной точностью.

Запах. Знакомый, родной, успокаивающий коктейль: лавандовый антисептик, дорогие краски для волос, терпкий аромат профессионального лака, едва уловимая сладость шампуня. Воздух ее империи. Здесь все было под контролем.

Она включила небольшую лампу над своим рабочим местом в углу зала. Свет падал конусом на зеркало в роскошной раме и на инструменты, разложенные с хирургической точностью: щетки, ножницы, фен.

Елизавета скинула мокрый плащ, бросила сумочку на кресло клиента. Изумрудное платье теперь казалось чужим, пропитанным запахом чужих духов, чужих взглядов, чужих поцелуев. Она расстегнула его на спине, сбросила на пол, словно сбрасывая шкуру только что прожитого кошмара. Осталась в элегантном, дорогом белье и чулках. В отражении зеркала мелькнуло ее тело — все еще сильное, подтянутое, с волей, высеченной годами дисциплины. Но сейчас оно дрожало. Мелкой, неконтролируемой дрожью, идущей из самых глубин.

Двадцать пять лет. Слова стучали в висках, как молот. Не годы. Жизнь . Целая жизнь, выстроенная на песке иллюзий. Каждый смех, каждая ссора, каждая победа над трудностями — все оказалось фарсом. Подпитанным ложью человека, который спал рядом, целовал ее, называл сильной. Сильной... Горькая усмешка исказила ее губы. Да, сильной. Достаточно сильной, чтобы не сломаться при виде мужа, целующего в три часа дня куклу с платиновыми па́клами. Достаточно сильной, чтобы выставить эту куклу на позор. Достаточно сильной, чтобы заплатить за разбитый фужер.

Мысли текли, как ледяные ручьи. Первая и главная мысль была о детях. Дети. Миша. Катя. Боже, дети. Сердце сжалось в тисках холодного ужаса. Как им сказать? Когда? Что останется от образа отца? Она представляла Катины слезы, Мишину сжатую челюсть, его молчаливую ярость. Они были ее слабым местом. Единственным, что могло пробить броню. Не сейчас. Не сегодня. Сегодня они не должны видеть ее такой — разбитой изнутри, даже если снаружи она держалась. Им нужна была крепость. Она будет этой крепостью. Для них. Завтра. А сегодня... сегодня она должна стать мечом.

Невольно я вспоминла и Бориса. Его холодные глаза в ресторане. Выражали н астороженность. Расчет. Он уже просчитывал ходы. Юристы? Финансы? Репутация? Он думал, что знает ее — сильную, но в рамках их договора. Он не знал эту Елизавету. Ту, что могла схватить любовницу за волосы и выставить как мусор. Ту, чья ярость была не огненной, а ледяной, сжигающей дотла.

И эта блондинистая подстилка. Анна. Жалкая, размазанная кукла. Не достойна даже гнева. Всего лишь инструмент в его руках. Орудие, которым он нанес удар. Сотру его репутацию. Его бизнес. Его холодную уверенность. Его нужно стереть до его жалких корней — цинизма, алчности, трусости, прикрытой силой.

Ее взгляд скользнул по безупречным рядам кресел, по полкам с дорогой косметикой, по зеркалам. "lunasol". Не просто бизнес. Оплот. Платформа. Здесь она была королевой. Здесь ее уважали, боялись, ценили. Здесь были ее верные мастера, администратор. Ее люди. Ее ресурс. Салон был не только доходом. Он был информацией, связями, возможностью контролировать образы и… репутации. Как репутацию Бориса? Мысль щелкнула, как тумблер. Да. Здесь будет штаб. Здесь начнется контрнаступление.

Она открыла сумочку. Вынула кошелек. Тот самый. Его деньги. Толстая пачка купюр. Не ее сбережения. Его. Заработанные в компании, которую они строили вместе. На которые он, видимо, начал содержать Анну. На которые покупал ей платья, духи и платил за эти жалкие па́кли. Гнев, черный и липкий, подкатил к горлу. Она сглотнула. Нет. Эти деньги теперь были ее оружием. Топливом для войны. На адвоката. На то, чтобы сделать салон еще сильнее, еще заметнее. Чтобы ее имя звучало громче его. Чтобы каждый рубль Бориса работал против него.

Дрожь в теле не утихала, но теперь она была от адреналина. От холодной, бешеной энергии, ищущей выхода. Она подошла к зеркалу. Посмотрела в глаза своему отражению. Глаза были огромными, с расширенными зрачками, с темными кругами под ними. Но в них не было слез. Была пустота. И в глубине этой пустоты — стальное ядро решимости.

Не плакать. Плакать — значит дать ему победу. Значит показать слабость. Сильная женщина. Она была сильной. И будет. Для себя. Для детей.

Она взяла свой рабочий телефон. Тот, что знали клиенты, поставщики, ее юрист. Нашла номер. Сергей Петрович Макаров. Лучший адвокат в городе. Хладнокровный, беспринципный, дорогой. Идеально.

Палец завис над кнопкой вызова. Сердце бешено колотилось, но рука была твердой. Она посмотрела на свое отражение в черном экране телефона. На бледное лицо с горящими глазами. .

Она нажала кнопку. Поднесла телефон к уху. Звонок прозвучал громко в тишине салона. Один гудок. Два. Три. Затем —