Порченая - Тала Тоцка

Делаю еще одно усилие и все-таки получается разлепить глаза.

Надо мной знакомый потолок, значит я дома, в своей комнате. В нашем с матерью деревенском доме. Значит дон Марко приехал к нам домой?

А вот и он, стоит у окна, уперевшись руками в подоконник. Один, без собеседника.

Хочу приподняться на локте, но сил нет совсем.

Как я завтра буду ебашить Джардино?

Хочу позвать крестного, но из груди вырывается хрип, переходящий в рык.

Крестный оборачивается.

— Массимо! — бросается ко мне. — Ты пришел в себя?

— Ч-ч-что... со мной?

— Ты правда ничего не помнишь? — дон Фальцоне аккуратно садится на край кровати. — Совсем ничего?

— А... что? Ч-ч-то я должен... п-п-помнить? — каждое слово приходится перекатывать во рту как орех.

Я и так заикаюсь после контузии, а теперь ни слова из себя вытолкнуть не могу.

И еще сухо. Во рту пиздец как сухо. Везде сухо — в горле, под веками.

Даже когда боевиков по пустыне гоняли, так сухо не было.

— Ты сорвался. На свадьбе, — осторожно говорит крестный. И я распахиваю глаза.

Стоять бояться. Какой свадьбе?

Поворачиваю голову, пробую привстать на локте.

— К-к-какой с-с-свадь-бе?

— Ляг и успокойся, — крестный пробует уложить меня обратно. — Сегодня была свадьба Энцо и Катарины Джардино. Как мы и планировали. Но ты почему-то сорвался и перестал себя контролировать. Что произошло, Массимо? Ты что-то принимал? Что-то пил? Где ты был?

— Сегодня? — переспрашиваю. — Разве не завтра? Свадьба должна быть завтра.

— Массимо, сынок, скажи, ты что-то пил? Ты знаешь, мне ты можешь сказать правду, — крестный кладет руку мне на ладонь. — Я люблю тебя как сына.

Морщу лоб, силясь вспомнить.

— Ничего я не пил, дон. Только чай и воду. Я зашел в особняк, меня позвала донна Луиза, и мы с ней пили чай. А потом я ничего не помню.

Дон Марко меняется в лице.

— Донна Луиза? Ты был у донны? Черт... Массимо, — он трет лицо, — я могу тебя попросить никому об этом не говорить?

— Конечно, крестный. А почему? Что случилось?

— Ничего, сынок. Все хорошо. Ты лежи, отдыхай. Я скажу твоей маме, чтобы дала тебе пить.

Он хлопает меня по руке, резко встает и уходит. Я падаю обратно на подушку, будто плыву в воздухе.

Дышать уже легче, вдыхаю полной грудью.

Закрываю глаза. Как он сказал?

Катарина Джардино?

Катя. В свадебном платье.

Блядь.

Только я ее не целую.

Я ее трахаю.

Лежу с открытыми глазами, но глаза ничего не видят.

Потолок кажется расплывчатым пятном. Руки потные, одежда прилипла к телу.

Снаружи жарко, внутри тоже все горит. Языки пламени облизывают внутренности. Голова пылает и от жара, и от шока. От невозможности осознания. От неприятия.

Этого не было. Не могло быть.

Я бы никогда…

Я не мог этого сделать.

Моя Катя. Какое к херам свадебное платье? Какой к херам секс?

Конечно, я представлял, как я ее трахаю. Не раз. Особенно после боевых вылазок, когда адреналин шпарил, и ничего другое не действовало. Глаза не смыкались, член колом стоял.

Тогда только на нее и получалось кончить. Но не в реальности.

Не мог я. Не мог. Я бы не тронул ее. Ни за что.

Это же Катя.

Девочка, которая пахла апельсиновой кожурой и солнцем. В которую влюбился еще сопливым пацаном.

Силюсь вспомнить хоть что-нибудь. Что угодно. В памяти всплывают фрагменты. Лица. Слышу чей-то крик. Помню запахи. Но нахуй мне запахи? Что они докажут?

Мне надо что-то, что бы доказало — все это неправда. Или наоборот.

А в голове только ебучие обрывки. Светлая кожа. Теплая, нежная. Сбитое дыхание. Испуганное, взволнованное. И платье белое...

Сука, свадебное...

Она лежит передо мной. Или подо мной? Я не знаю. Ощущаю ее бедра, ее лопатки, напряженные руки.

И глаза. Красивые. Огромные. Полные... чего?

Боязни? Ужаса? Или... желания?

Или я просто ебанулся? Сошел с ума. А ничего не было. Мало ли какая Катарина Джардино могла быть на свадьбе. Это я зациклен на Кате, потому меня и клинит...

Я сразу приказал себе — забудь ее, чувак. Потому что если полюбишь ее, тебе пиздец.

Мы из разных миров. Ее фамилия — настоящий яд. Ее семья — это те, кого я поклялся уничтожить. Отомстить за смерть отца. За всех, кого убили твари из семьи Джардино.

И то, что Катя полукровка, не спасает. Я тоже полукровка. И пусть я не Фальцоне, но мой отец служил дону. Его убили за то, что он был верным семье Фальцоне. Значит я должен отомстить.

Так сказал крестный. Я для этого и вернулся.

Я уезжал, чтобы ее забыть.

Я пытался. Реально пытался.

Забыть. Вычеркнуть. Залить потом, кровью, засыпать песком, забить выстрелами. Там, на войне, о которой не хочу вспоминать. Где мы все были наемниками, машинами для убийств.

Я себе говорил: она чужая. Она враг. Она Джардино.

Но каждый раз, когда ночью ложился, уткнувшись лбом в каремат, все равно вспоминал ее.

Меня трясло от злости. От злости на себя, что хочу ее помнить. Что не хочу забывать.

На войне не до девочек. Там все намного проще: вижу цель — не вижу препятствий. И не должно быть никаких Кать.

Но она была. Всегда. Всегда сидела в моей голове.

И меня выворачивало от злости, что она оттуда не уходит.

А теперь...

— Максим, сынок... — слышу тихий голос.

— Мама? — с трудом шевелю языком, зато говорить получается. — Где... дон?

— Дон Марко уехал. Я принесла тебе пить. Доктор сказал, тебе надо много пить, — к губам прижимается прохладное стекло. Это мать подносит стакан.

Вода смачивает губы. Они впитывают ее как губка, и следа не оставляют.

— Не спеши, Максим, пей медленно, маленькими глотками.

Делаю глоток. Вода стекает по гортани, постепенно охлаждает горящее нутро.

— Мама, что... Что здесь было? — спрашиваю, отводя руку со стаканом. Она прячет глаза.

— Я оставлю воду, пойду принесу кувшин. А ты пей, пей...

— Мама!.. — ловлю ее руку. С силой, какая осталась, сжимаю, — скажи... Невеста Джардино... Я ее... Что я с ней сделал?

— Ничего ты ей не сделал такого, Максим, чего бы они не заслужили.

— Мама!!! — приподнимаюсь на локте, из груди вырываются хрипы. — Прошу, скажи! Я ее... изнасиловал?

Она поворачивается. Медленно. В глазах горит незнакомый блеск.

— Ты отомстил за смерть своего отца, Максим.

Упираюсь затылком в подушку. Рычу бессвязно.

Блядь.

Катя.

Дон Марко сказал, что я сорвался и перестал себя контролировать. Доктор сказал, что я был под воздействием сильнодействующего препарата. Мать только