Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

быстро обрела свой вес в определённых кругах. Но в основном — благодаря самому этому городу. Москва, этот холодный, циничный гигант, с равнодушием проглотил ещё одну полукровку. Здесь я был просто Рудиным. Сначала — сыном влиятельной женщины с турецкими капиталами, потом — перспективным управленцем. Турок во мне интересовал всех лишь как экзотическая деталь, повод для пары вопросов о курортах. Отторжения не было. Было равнодушие, в котором, как ни парадоксально, я и обрёл свою первую, хрупкую свободу.

Я встаю, и пустой хрустальный стакан в моей руке внезапно кажется непереносимо тяжелым. Во всем теле — свинцовая усталость выгорания. Я управляю сотнями людей, миллионами, но сегодня не могу заставить себя налить виски. Даже это требует энергии, которой нет.

Мне нужно что-то простое. Примитивное. Ритуал.

Кофе. Горячий, черный, обжигающий горло. Он вернет ощущение контроля. По крайней мере, над чашкой.

Иду на кухню служебной квартиры, в которой я попытался спрятаться ото всех надоевших мне компаньонов, друзей, женщин, но не смог спрятаться от отца. Где-то, я знаю, здесь должен быть кофе и турка. Перерыв все шкафчики, понимаю, что нет ни того, ни другого. Чёрт! Бесит всё. По крайней мере, есть хотя бы кофемашина. Без кофе.

Заказываю кофе в зернах в приложении — это действие, точка принятия решения. «Полуночный экспресс». Дорого, быстро, безлично. Идеально.

Когда раздается звонок в дверь, я достаточно раздражен. Нарушение тишины. Я открываю, готовый взять пакет и захлопнуть дверь.

И вижу ее.

Она стоит в промокшей куртке курьера, прижимая к груди пакет. В свете коридора снежинки на ее ресницах тают, оставляя мокрые дорожки. Она похожа на заблудившегося птенца, залетевшего в небоскреб. И от нее…

От нее пахнет. Не холодом улицы. Не дешевой синтетикой. А чем-то диким, тропическим, наглым в своей сладости. Маракуйя. Взрыв тропического солнца посреди моей арктической пустыни.

Этот запах пронзает меня, вызывая какой-то сбой. Аварийное отключение всех защитных программ.

Я беру пакет, но вижу только ее. Голубые глаза, полные усталой иронии и вызова. Она не опускает взгляд. Смотрит прямо и… с нескрываемым интересом.

И в этот миг мое решение созревает мгновенно, ясно и цинично, как бизнес-план. Мне нужен этот сбой. Мне нужно это нарушение. Я хочу разломать этот идеальный, вымерзший вечер. Хочу, чтобы этот дикий, сладкий запах заполнил пустоту.

Я предлагаю деньги. Прямо, грубо, наличными. Пусть это будет сделка. Четкая, понятная. Услуга за оплату. Так я сохраняю контроль даже над хаосом, который собираюсь пригласить в дом.

Она отказывается от денег сейчас. Умная девчонка. Хочет сохранить лицо. Играет в «посмотрим». Я позволяю ей эту иллюзию. Потому что уже знаю — она останется.

И она остается.

Когда я подхожу к ней с бокалом шампанского за две минуты до боя курантов, она резко поворачивается, отвлекаясь от кофемашины. В ее глазах — страх и что-то еще. Хочу вытащить это «что-то» и рассмотреть поближе.

Мы чокаемся под бой курантов, она выпивает бокал почти залпом. Наливаю еще. Она не против. Щеки розовеют — согревается.

Прикасаюсь к ее подбородку, слегка приподнимая голову. Смотрю в глаза — страх, удивление и… желание.

Когда я целую ее, это акт вандализма. Я сознательно разрушаю собственные правила, свой священный «режим тотального контроля». Ее тело под моими руками — не просто женское тело. Это мятеж. Воплощение всего, что я должен подавлять в себе: спонтанность, огонь, иррациональность.

Она трогательно неопытна, но страстна. Отдается вся, полностью, без остатка. Запах маракуйи от ее волос возбуждает, сводит с ума, напоминая об Анталье.

Я теряюсь в ней, как в шторме. Настоящем, соленом, сбивающем с ног. Это не нежность. Это поглощение. Я хочу стереть ею память о сегодняшнем дне, об отце, о цифрах в отчетах. Хочу забыть. На одну ночь.

И я забываю.

Сознание возвращается утром медленно, сквозь похмельную тяжесть и непривычную теплоту в постели. Первое чувство — глухое, животное удовлетворение. Потом острый спазм в висках: шампанское после виски — плохая идея. И только потом, когда я открываю глаза и вижу пустое пространство рядом, на меня обрушивается волна холодной ярости.

Она ушла.

Не просто ушла. Сбежала. Украла у меня контроль над утром, над развязкой, над финалом этой… сделки.

Я вскакиваю с кровати. Простыня холодна с ее стороны. «Дурак!» — шипит где-то в голове рациональная часть, та, что всегда начеку. Я позволил себе увлечься. Допустил непрофессионализм.

Я пытаюсь вспомнить ее лицо. Детали. Но пьяный мозг выдает только обрывки: светлые кудри на белой подушке, тень ресниц на щеке, ямочку в углу рта, когда она смеялась. И запах. Проклятый, навязчивый запах маракуйи на моих пальцах, на моей коже. Он возбуждает и бесит одновременно. Это все, что она оставила. Эфемерный след.

Ярость кипит во мне, требуя действия. Нужно найти. Вернуть управление ситуацией. Стряхнуть с себя это чувство… использованности.

На полу, у кровати, тускло поблескивает в луче утреннего зимнего солнца какой-то дешевый хлам. Я нагибаюсь и поднимаю металлический брелок. Грубоватый силуэт самолетика. Патина, царапины. Такое носят в рюкзаках студенты и мечтательные дурочки.

Он должен вызывать отвращение. Это символ всего, что я презираю: бедности, сентиментальности, ненадежности.

Но я сжимаю его в кулаке, пока холодный металл не впивается в ладонь. Это не просто забытая вещь. Это вызов. Пощечина. Она не просто сбежала. Она бросила это. Как плату? Как насмешку? Как талисман на память?

Он становится моей навязчивой идеей. Материальным доказательством того, что эта ночь была не сном. Ключом к ней.

На консоли я замечаю свою пачку купюр. Не взяла. Вряд ли забыла. Гордость? Забавно!

Но я долги отдаю всегда. Беру квитанцию о доставке и отправляю перевод по указанному там номеру для чаевых в сумме в два раза превышающей изначально предложенную. Пусть купит себе какую-нибудь безделушку в память о нашей ночи.

Звоню в «Полуночный экспресс». Требую контакты курьера. Мне нужны объяснения. После некоторых препирательств они дают номер. Девушка по имени Лиза.

Голос в трубке молодой, испуганный.

— Алло? Я вчера ничего не доставляла, я… я болела. Телефоном воспользовалась подруга. Что случилось?

Это не ее голос. Не та интонация, не тот тембр.

Я требую номер подруги. Конечно, мне его не дают, ссылаясь на конфиденциальность. Курьеры знают такие длинные слова? Бесит! Я бросаю трубку. Поиск зашел в тупик. Но я еще выясню про подругу.

У меня в руке все еще лежит этот дурацкий самолетик. Я кладу его на консоль в прихожей, рядом с той самой пачкой купюр.

Они лежат рядом — деньги и