После развода. Босс, это твоя дочь - Лилия Романова

Алина медленно села.

Колени все же дрогнули. Она незаметно сжала их сильнее, упираясь каблуками в пол. Хотелось встать и уйти. Немедленно. Не из компании — из этой комнаты, из этого этажа, из этого утра, которое только что раскололось пополам. Но уйти сейчас значило признать слабость. Показать всем. Показать ему.

А он не увидит этого.

Никогда больше.

— Итак, — Максим перевернул страницу, словно ничего не произошло, — в ближайшие месяцы компания входит в чувствительный период. У нас будет несколько крупных переговорных кампаний и один сложный проект, который потребует полной концентрации от блока коммуникаций. Я не терплю небрежности. И не люблю, когда личные обстоятельства мешают делу.

Последняя фраза прозвучала в пространство, но Алина почувствовала ее кожей. Будто он не просто говорил, а ставил между ними первую новую границу — жесткую, официальную, удобную для него.

Она смотрела в блокнот, не видя строчек.

Личные обстоятельства.

Когда-то для него так называлось все, что было для нее жизнью.

Он говорил еще что-то — про сроки, координацию, вертикаль согласования, отчеты напрямую на его стол. Коллеги слушали, записывали, задавали редкие вопросы. Алина молчала. Ей казалось, что если она сейчас откроет рот, то вместо нормального голоса услышит собственное сердце.

Максим больше не смотрел на нее. Или смотрел так, что она не замечала. Это было почти обидно в своей точности: он уже успел вернуть себе контроль, а она все еще собирала себя по кускам, как после удара.

Когда совещание подошло к концу, сотрудники начали подниматься, сдвигать стулья, собирать папки. Обычный шум делового утра. Обычная жизнь. Только у Алины в голове гудело так, будто рядом работал трансформатор.

Она уже взялась за сумку, когда услышала:

— Орлова, задержитесь.

Не “Алина”. Не “пожалуйста”. Даже не взгляд — просто короткий приказ, брошенный через стол тем же голосом, которым он, наверное, закрывал контракты и увольнял людей.

Пара человек невольно обернулась. Ирина Павловна тоже. На ее лице мелькнуло что-то похожее на удивление, но исчезло раньше, чем стало читаемым.

Алина подняла глаза.

Максим стоял у стола, одной рукой закрывая папку. Его лицо было спокойным. Таким спокойным, что ей захотелось швырнуть в него этот чертов блокнот.

— Ирина Павловна, через десять минут у меня материалы по медийному блоку, — сказал он, не глядя на Алину.

— Да, Максим Андреевич.

Все вышли. Переговорная опустела быстро, почти бесшумно. Дверь закрылась. И только тогда Алина поняла, что осталась с ним одна.

Она выпрямилась.

— Если вы хотите обсудить мое увольнение, это можно сделать сразу.

Максим поднял на нее взгляд.

Теперь между ними не было длинного стола, чужих лиц и стеклянных бутылок с водой. Только несколько шагов воздуха, который вдруг стал слишком плотным.

— Ты всегда входишь в новую работу с заявлением на увольнение? — тихо спросил он.

Этот голос она помнила слишком хорошо. Спокойный. Сдержанный. Опасный именно тогда, когда становился тихим.

— Не в каждую, — отрезала Алина. — Только в ту, где генеральный — мой бывший муж.

У него дрогнула челюсть. Совсем немного.

— В этой компании, — произнес он после короткой паузы, — для тебя я генеральный. И ничего больше.

— Серьезно? — у нее вырвался короткий, почти беззвучный смешок. — Удобно.

— Удобно будет всем, если ты тоже это поймешь.

Он обошел стол и остановился ближе. Не вплотную, не переходя границу откровенного давления, но достаточно, чтобы она снова ощутила то старое, ненавистное: Максим заполнял собой пространство. Когда-то ей нравилось в нем это чувство силы. Сейчас хотелось выставить между ними стену.

— Я не собиралась сюда устраиваться к тебе, — сказала Алина. — И если бы знала...

— Не устраивалась. Ко мне. — Он отчеканил последние слова, будто исправлял опасную неточность. — Ты устроилась в холдинг. Твое резюме прошло через отдел кадров и руководителя блока. Лично я фамилию “Орлова” не связывал с тобой.

У нее внутри болезненно кольнуло.

Значит, не следил. Не искал. Не знал. Конечно. Было бы странно ожидать другого. Но все равно это задело — глупо, унизительно, по-живому.

— Тогда вопрос закрыт, — сказала она. — Вы меня не ждали, я вас — тем более. Я уйду сегодня.

Максим посмотрел на нее внимательно, слишком внимательно.

— Нет.

Это прозвучало без нажима, без повышения голоса. Тем опаснее.

— Что значит — нет?

— Это значит, что ты не уйдешь сегодня только потому, что увидела меня.

Алина стиснула пальцы на ремешке сумки.

— Вы ошибаетесь. Я уйду не потому, что увидела вас. А потому, что не собираюсь снова зависеть от человека, который однажды уже решил за меня все.

Его лицо не изменилось, но в глазах мелькнуло что-то темное. То ли раздражение, то ли то старое, почти мужское упрямство, с которым он всегда шел напролом, если считал себя правым.

— Ты уже зависишь, — произнес он. — От этой работы. Иначе сюда бы не пришла.

Удар был точным. Бесстыдно точным.

Она замерла.

Вот оно. То, что он умел лучше всего. Видеть слабое место и нажимать именно туда.

— Не смейте, — очень тихо сказала Алина.

— Что? Называть вещи своими именами?

— Делать вид, что понимаете мою жизнь.

— А я и не делаю вид. Я смотрю на факты.

— Конечно. Вы всегда любили факты, когда нужно было не замечать чувства.

Он отвел взгляд на секунду, будто сдерживая что-то. Потом снова посмотрел на нее — уже холоднее, жестче.

— Достаточно, Алина.

Она вздрогнула от собственного имени. Не от громкости — от того, как низко и глухо оно прозвучало.

— Это рабочее место, — продолжил он. — Я не собираюсь устраивать здесь разбор прошлого. Ты квалифицированный сотрудник. Отделу нужны люди. Ты остаешься.

— Вы мне приказываете?

— Я принимаю кадровое решение.

— Вы не имеете права.

— Имею, — ровно ответил Максим. — И использую его. Если через неделю ты захочешь уйти по результатам работы — обсудим. Но истерического ухода в первый день не будет.

Слово “истерического” полоснуло сильнее, чем если бы он повысил голос.

Алина шагнула к нему сама, не удержавшись.

— Не смейте называть меня истеричкой.

Он не отступил. Только опустил взгляд на ее лицо, и на миг ей стало невыносимо тесно в собственной коже. Как раньше, когда он приближался слишком близко и весь мир сужался до его дыхания, его рук, его силы. Только тогда это было желанно. А теперь — опасно.

— Тогда не веди себя так, — тихо сказал он.

Она ненавидела его в эту секунду. За спокойствие. За точность. За то, что у него снова получалось вытаскивать из нее самую худшую, самую незащищенную часть.

— Вы не изменились, — бросила Алина.

— А