Бывший. Его брат. И я - Tommy Glub

«Это именно то, что тебе нужно», — отвечает что-то внутри. Что-то, что устало молчать.

Через час чемодан собран.

* * *

Три часа ночи. Я за рулем.

Город остался позади — со своими огнями, своими счастливыми людьми, своими лживыми улыбками. Трасса пустая, темная, только мои фары режут черноту впереди, вырывая из темноты то разметку, то придорожные кусты, то силуэты деревьев.

Снег начинается где-то после второй сотни километров — сначала редкий, ленивый, отдельные снежинки кружатся в свете фар. Потом все гуще, все настойчивей, пока дорога не превращается в тоннель из белой взвеси.

Радио играет что-то новогоднее — «Last Christmas», конечно, что же еще.

I gave you my heart, but the very next day you gave it away...

— Издеваешься? — рычу я на магнитолу и тыкаю в кнопку переключения.

«All I Want for Christmas Is You».

Переключаю снова, с остервенением.

«Jingle Bells».

Выключаю радио вообще. Резко, с щелчком.

Тишина. Только шорох шин по асфальту, завывание ветра в щелях, и мое сопение — неровное, судорожное. Иногда — всхлип. Я уже не понимаю, плачу ли я еще или просто дышу.

«Ты сумасшедшая, — говорю я себе, глядя на свои руки на руле. Костяшки белые от напряжения. — Три часа ночи, одна, в горы, в истерике. Без плана. Без нормального разговора с ним… Без…»

Без него.

Да, без него. Впервые за три года — без него.

И это странным образом не пугает. Это... освобождает.

Я продолжаю ехать. Километр за километром. Снежинка за снежинкой.

Где-то на четвертом часу пути начинается подъем. Серпантин. Узкая дорога, петляющая по склону горы, с одной стороны — скала, с другой — обрыв, скрытый темнотой. Моя маленькая «Мазда» — не то чтобы покоритель гор, но она старается. Двигатель натужно гудит на поворотах, колеса иногда проскальзывают, но держатся.

Я тоже стараюсь. Держусь.

— Давай, девочка, — уговариваю я машину на особенно крутом повороте, где дорога уходит почти вертикально вверх. — Ты сможешь. Мы сможем.

Колеса буксуют.

Машина дергается, рычит — и встает.

Я буксую. Жму на газ — колеса визжат, но машина не двигается ни на сантиметр.

— Да ладно! — кричу я, ударяя ладонями по рулю. — Да ладно тебе!

Выхожу. Ветер бьет в лицо, швыряет снегом в глаза. Холод обжигает — я в офисной блузке под пальто, без шарфа, без шапки.

Снег по щиколотку. Каблуки — потому что конечно я уехала в офисных туфлях, не переодевшись. Черные лодочки на семи сантиметрах, которые утопают в снегу с каждым шагом.

— Отлично, Мира, — бормочу я, ковыляя к багажнику за лопатой, проваливаясь, хватаясь за машину. — Просто отлично. Лучший побег в твоей жизни. Достойный финал.

Лопаты нет.

Конечно нет. С чего бы ей там быть? Это же Игорь занимался машиной. Игорь проверял багажник. Игорь возил ее на СТО…

Я стою посреди горной дороги, в туфлях на каблуках, в слезах, с красным носом и трясущимися руками, и понимаю, что моя жизнь — это плохая комедия. Или плохая драма. Или и то, и другое одновременно.

Смеюсь. Или плачу. Или и то, и другое.

Следующие двадцать минут я откапываю колеса руками. Голыми руками, потому что перчатки — в кармане пальто, которое осталось на заднем сиденье. И я слишком упряма, слишком зла, слишком по горло сыта всем этим, чтобы остановиться и подумать логически.

Снег жжет кожу, пальцы немеют, холод пробирается под ногти. Я рою, как собака, отбрасывая снег в стороны, ломая ногти, царапая костяшки о лед.

«Хорошо, — думаю я остервенело. — Больно — это хорошо. Злость — это хорошо. Лучше злость, чем эта пустота.»

Когда машина наконец трогается, мои пальцы красные и онемевшие, ногти обломаны, а я — злая настолько, что могла бы растопить этот чертов снег взглядом. Или Игоря.

Игоря — точно.

Сажусь обратно за руль. Включаю печку на максимум. Прижимаю руки к воздуховоду, и когда кровь начинает возвращаться в пальцы, боль такая, что я почти кричу.

Но еду.

3 глава

Курорт встречает меня рассветом.

Я останавливаюсь на смотровой площадке и какое-то время просто смотрю, забыв дышать.

Розовое небо, нежное, как акварелью нарисованное. Золотые вершины, тронутые первыми лучами солнца. Искрящийся снег — миллионы крошечных бриллиантов, рассыпанных по склонам. Открыточная красота, от которой должно захватывать дух.

Мой дух слишком занят рыданиями, чтобы захватываться. Или слишком пуст. Я смотрю на эту красоту и чувствую только усталость — глубокую, костную, такую, которая не лечится сном.

Заселяюсь. Администратор смотрит на меня с плохо скрытой тревогой — наверное, я выгляжу как персонаж фильма ужасов. Красные глаза, опухшее лицо, всклокоченные волосы, и эти чертовы офисные туфли, мокрые насквозь.

— Вам нужна помощь? — спрашивает она осторожно.

— Только ключ от номера.

Номер действительно с видом на склон — огромное панорамное окно, настоящий камин, кровать размером с мою старую комнату. Белоснежное белье, пушистые подушки, на столике — ваза с еловыми ветками и шишками.

Для двоих.

Все здесь — для двоих. Два халата на вешалке. Два комплекта тапочек. Два бокала для шампанского.

Я швыряю чемодан на эту кровать и падаю рядом, лицом в подушку.

Слезы находят меня снова. Тихие на этот раз, усталые. Я плачу, пока не засыпаю, а может, засыпаю, пока плачу — граница размывается, и я проваливаюсь в темноту.

* * *

Просыпаюсь от того, что солнце бьет в глаза.

Яркое, настойчивое, наглое. Оно пробивается сквозь огромное окно и заливает комнату золотом, и никуда от него не деться.

Часы показывают одиннадцать. За окном — идеальная погода. Небо такое синее, что больно смотреть. Склон искрится, по нему скользят разноцветные точки лыжников. Где-то смеются дети. Жизнь продолжается.

Без меня.

Лежу, уставившись в потолок. Белый потолок с лепниной. Красивый. Чужой.

«Можно провести весь день здесь, — думаю я. — Заказать еду в номер. Плакать. Жалеть себя. Листать его фотографии в телефоне, пока глаза не вытекут.»

Телефон.

Достаю его из кармана — экран в уведомлениях. Игорь: пять сообщений, три пропущенных звонка. Вика, которая сама не писала мне месяцами: «Мир, ты как? Что-то случилось?»

Откуда она знает?

Неважно.

Или…

Я сажусь на кровати. Тело протестует — все болит: спина, плечи, бедра. Голова гудит.

Или можно встать, надеть лыжи и вспомнить, кем ты была до Игоря.

Закрываю глаза. Воспоминание приходит само — яркое, теплое, пахнущее хвоей и папиными сигаретами.

Мне двенадцать, и папа впервые ставит меня на лыжи.

Склон кажется бесконечным — уходит вниз, вниз, вниз, в белую