В плену. И после. История одного эльфа - Анна Жнец

— Давай, красавчик, порадуй нас, — раздался над головой глумливый гогот. Свет от костров заслонили плечистые фигуры. Они подходили все ближе, смыкая вокруг Фая кольцо, пока окончательно не отрезали его от внешнего мира — от деревьев, шумящих на краю лагеря, от рассыпанных по земле палаток, от Эвера, притихшего и больше не издающего ни звука.

Голый, пьяный от зелья, Фай застыл на коленях в тени этих угрожающих фигур. Перед глазами оказался волосатый живот с кубиками пресса. Твердые пальцы взяли пленника за подбородок и заставили наклонить лицо.

И Фай понял, что всегда может стать хуже, чем уже есть.

* * *

Он проснулся среди ночи от крика и не сразу сообразил, что лежит в собственной кровати. Темнота обступала со всех сторон. Из мрака жадными пальцами к нему тянулись призраки прошлого. Под бешеный стук сердца Фай зажег светильник на тумбочке и нервно оглядел комнату: никого, — и с облегчением упал обратно на подушку.

Сон. Всего лишь сон.

Пустой желудок скрутило, и уже через минуту Фай склонялся над умывальником, извергая из себя остатки позднего ужина. Едва успел добежать до уборной за дверью.

Тогда его тоже рвало. Под ноги своим мучителям. И каждый раз за то, что прерывает процесс, он получал оглушающие пощечины, такие, что в голове звенело, а из глаз сыпались искры.

Разогнувшись и вытерев рот, Фай посмотрел в зеркало.

— Ничего этого со мной не было, — сказал он своему отражению и поджал дрожащие губы.

«Мне всего лишь приснился кошмар», — добавил он мысленно, а потом плечи его сгорбились, руки затряслись, и по щекам побежали слезы.

— Ничего не было. Ничего не было, — упрямо твердил Фай в тишину ночи, и соленая влага собиралась в уголках его губ.

Полчаса понадобилось, чтобы взять себя в руки и загнать вереницу болезненных образов обратно в глубь подсознания.

Он дома. Дома.

Эйхарри, та самая злодейка из Сумеречных земель, помогла ему освободиться из плена и вернуться в Троелевство.

Судорожно вздохнув, Фай наклонился над чаном с водой и смысл с горящего лица слезы. Ни о каком сне больше не шло и речи. Он просто не мог заставить себя вернуться в кровать — бродил по спальне, переставлял на полке деревянные фигурки зверей, смотрел через оконное стекло на светлеющее небо. Никак не получалось поверить, что все осталось позади.

«Чего ты скулишь, сученыш? Больно? А почему тогда член стоит? Значит, нравится!»

Фай крепко-крепко зажмурился.

— Не было. Ничего этого не было.

Он подошел к тумбочке рядом с постелью и, воровато оглядевшись, достал из верхнего ящика надежно спрятанную под бумагами миниатюру — овальный портрет девы с огромными голубыми глазами и косами цвета спелой пшеницы. Эллианна. Этот портрет Фай давным-давно стащил из дома ее отца, когда вместе с родителями приходил к ним в гости на какой-то семейный праздник. Дурной поступок, но Фай ничего не смог с собой поделать: любоваться красотой Эллианны хотелось каждый день.

Завтра — Фай посмотрел на солнце, робко выглянувшее из-за деревьев, — вернее, уже сегодня он попросит у сурового Меливинга руки его дочери. И никто никогда не узнает его страшную тайну.

Глава 2

Чудовище из Сумрака — именно так Фай в мыслях называл жену Эвера — установила в «Воль’а’мире» свои порядки, и в целом это оказалось неплохо. По крайней мере, за один закон Фай был ей безмерно благодарен: эйхарри запретила топить опороченных эльфов в Кипящем болоте. Даже отправила в каждую из трех общин королевства по группе наблюдательниц, чтобы они следили за тем, как соблюдаются ее указы.

И дышать стало легче, ибо, сколько бы Фай ни твердил своему отражению в зеркале, что насилия не было, что увиденное во сне — всего лишь яркий ночной кошмар, а не воспоминание, правда висела над его головой заточенным топором. Если случившееся в лагере Иданн всплывет, Фай навсегда обзаведется клеймом изгоя, но хотя бы сохранит жизнь.

Впрочем, что это будет за жизнь? Без жены, без детей, постоянно под прицелом осуждающих взглядов. Он ведь даже на улицу выйти не сможет, чтобы не услышать за спиной порицающие шепотки.

Во время подобных размышлений Фай всегда возвращался к одной и той же мысли: в плен они попали впятером, троим удалось покинуть лагерь целыми и невредимыми, избежав насилия, но никто из этих счастливчиков до королевства так и не добрался. Ни Олли, ни Огласт, ни Азаэль.

Похоже, Мерида солгала, сказав эйхарри, что отпустила пленников. Что, если она отвела бедняг в лес и там убила, а тела закопала или закидала еловыми ветками? А может, эльфийские воины погибли по дороге домой? Встретили на пути зверя и, безоружные, не смогли ему противостоять?

Так или иначе, ни один из троих беглецов не вернулся к семье, а значит — Фай ненавидел себя за эту мысль — свидетелей его позора не осталось в живых. Не было никого, кто мог бы вытащить уродливую правду наружу и выставить на всеобщее обозрение. Бросить ее Фаю в лицо, как кусок червивого мяса.

«Смотрите, смотрите! Он лгун. В лагере врага его брали и мужчины, и женщины. Думаете, он сопротивлялся? Стонал и подмахивал. Ему нравились все те мерзости, что с ним творили. Скажи-ка, Фай, почему ты еще не на берегу Кипящего болота?»

Олли, Огласт, Азаэль мертвы, а Эвер с ним в одной лодке, так что тайне Фая ничего не угрожает.

Хотел бы он сказать, что смерть сородичей его опечалила, что он скорбит по несчастным погибшим воинам вместе со всеми, но врать самому себе — дело неблагодарное. Когда Фай узнал, что единственный из всего отряда вернулся в «Воль’а’мир», то испытал облегчение, пусть оно и было изрядно приправлено стыдом за свою невольную секундную радость.

Фай себя не оправдывал. Он просто надеялся начать жизнь с чистого листа, а не закончить свои дни на дне Кипящего болота или погребенным под толщей чужого презрения.

Сейчас, полный энтузиазма и в то же время немного нервный из-за грядущей встречи с отцом Эллианны, Фай быстро шагал по улицам «Воль’а’мира» к дому избранницы. На нем была белоснежная туника с тонким кожаным поясом. Бежевые штаны он заправил в сапоги до колен. Ветер развевал за спиной накидку из легкой струящейся ткани. В руке Фай нес красную ленту. Если Меливинг, отец Эллианны,