Мертвый принц - Лизетт Маршалл

Да и победа в той битве меня особенно не интересовала. Уже нет. Не с пустыми глазами Ларка, выжженными в моей памяти, не с пустой хижиной некроманта, не с бесполезным флаконом крови у меня на шее.

Моя рука поднялась, чтобы прикоснуться к нему сейчас, уже бездумно, рефлекторно, даже спустя всего несколько дней. Как уместно, что именно туда должна была попасть петля.

Если мужчина в капюшоне передо мной и заметил этот жест, он никак этого не показал.

— Так какой был приговор?

Его акцент был едва заметен. Либо он научился ему позже, либо усердно тренировался, чтобы избавиться от него. Но это было там, намек на эту ритмичную интонацию, на это чрезмерно тщательное произношение — то, как люди говорили при дворе, и сам звук этого вызывал у меня желание задушить его его собственными гребаными цепями.

— Если ты пытаешься завести дружбу, — пробормотала я, не смея отвести глаз, — советую забыть об этом. Она будет недолгой.

Его губы изогнулись.

— Насколько недолгой?

— Восемь часов, плюс-минус.

— Довольно недолгой, — признал он, и интонация не изменилась. Ни веселья. Ни сострадания. Только та шелковистая тихость, тонкая, паутинная ниточка звука в темноте. — Сожалею это слышать.

— Правда? — сказала я, и мой голос стал ещё ровнее.

Тогда он наконец замолчал.

Я осторожно пошевелилась в сене, цепи тёрли кожу там, где лежали на ней уже больше недели, туника липла к спине и груди. Мужчина напротив меня не двигался. Никаких попыток наброситься; никакой заметной злости из-за моего недвусмысленного отказа. Навязчивый импульс постепенно покинул мои конечности за время нашего разговора — маленькое благословение, хотя благодарить его за это я не собиралась.

Безопасно ли будет вздремнуть?

Казалось бессмысленным пытаться урвать ещё несколько часов отдыха перед вечным сном. С другой стороны, это хотя бы немного ускорит ожидание.

Я только успела прислонить голову к самому гладкому участку стены, какой смогла найти, как лорд Скрюченные Губы выпрямился, и шорох сена стал моим единственным предупреждением перед тем, как он снова заговорил.

— Я тут подумал, не видела ли ты поблизости одного моего друга.

У тебя есть друзья?

Я проглотила этот спонтанный ответ.

— Маловероятно, — вместо этого проворчала я, снова поднимая голову, чтобы смотреть в тени там, где должны были быть его глаза. — Я не устраивала здесь особенно много прогулок по территории.

Снова уголки его губ поднялись вверх, и этот жест скорее подчёркнул линии его челюсти, чем смягчил их. Удивительно выразительный рот — тонкие, но твёрдые губы, и самую малость слишком чувственные для этого отточенного лица.

— Из твоей камеры видно виселицу.

Значит, и это он тоже заметил.

Я с опозданием поняла, что совершенно не представляю, за что он здесь.

— Видно, — пробормотала я, не желая помогать, но и игнорировать его не решаясь. — Твой друг похож на человека, который может закончить там, болтаясь на верёвке?

— Хм. Возможно.

Короткая пауза, словно он взвешивал свои варианты; затем он добавил:

— Его зовут Бьярте.

Я нахмурилась.

— Бьярте Вигдиссон?

Тишина обрушилась, как удар молота.

Она разбила последнюю из натянутых улыбок безымянного дворянина — уголки его рта опустились так резко, что это можно было бы назвать триумфом, если бы в тот же миг не напряглось всё его тело. Заострилось, как у хищной птицы, выпускающей когти.

У меня было одно короткое мгновение на чёрт и не надо было этого говорить, а затем он наклонился вперёд, руки сжались по бокам из-за чего его капюшон впервые сдвинулся, и огненный свет скользнул по лицу, которое прежде скрывали тени.

Он напоминал кинжал больше, чем следовало бы любому человеческому существу.

Прямой, острый нос. Угловатые скулы. Блестящие чёрные пряди, падающие волнами на всё ещё наполовину скрытый лоб … а затем были его глаза.

Вернее, глаз.

Левая глазница была закрыта бархатной чёрной повязкой, плотно лежащей между острым краем скулы и резкой линией брови. Но правый глаз был цел и здоров, блестел в огненном свете, и в его прищуренной темноте было нечто такое, от чего моё сердце стало холоднее ночи за стенами — взгляд изголодавшегося зверя, почуявшего кровь.

Словно он собирался вонзить зубы во что-то, и я не была уверена, окажусь ли этим «чем-то» я или несчастный Бьярте Вигдиссон.

— Он был здесь? — его голос стал ещё тише. Осторожный, даже — осмотрительный самым зловещим образом. — Ты встречала его?

Мне стоило всех сил не попытаться вжаться назад сквозь толстую каменную стену за моей спиной.

С этим человеком было что-то очень, очень не так. Надвигающаяся погибель, подумала я раньше — и теперь снова подумала то же самое, пойманная притяжением этого одноглазого взгляда, не в силах оторвать глаза от изуродованного, отмеченного совершенства его лица. Он вовсе не был красивым. Совсем не привлекательным. Но он был бесспорно прекрасен — так, как прекрасен хорошо выкованный меч. Завораживающе, как может завораживать свернувшаяся змея.

Это была та жестокая, отточенная красота, от которой разумные люди держатся очень, очень далеко … а я была прикована к ней цепями в одной камере.

Моё горло стало тяжёлым, когда я сглотнула.

— Его имя объявили перед казнью, — выдохнула я, отчаянно пытаясь придумать, что ещё сказать. Бьярте Вигдиссон, объявил чиновник, а затем раздался знакомый скрип дерева, хруст сломанной шеи; после восьми долгих дней эти звуки снились мне. — Три дня назад, кажется. Может, четыре.

Его пальцы в перчатках дёрнулись у него сбоку.

Значит, его друг был мёртв. Хуже того — именно я сказала ему, что его друг мёртв, а я слишком хорошо знала, что делают мужчины, когда их друзья мертвы — о чём я вообще думала, когда открывала рот?

— Я … — я прочистила горло. — Мне жаль, что я принесла дурные вести.

Его взгляд не смягчился.

— Правда?

Нет.

Мне было жаль Бьярте. Он был одним из немногих, кто умер с достоинством за те дни, что я провела здесь — тихо и быстро, не умоляя, не прося, не стеная, как многие другие, когда их тащили на эшафот.

Но человеку передо мной я не собиралась рассказывать ничего подобного.

Вообще-то мне не следовало говорить больше ни слова, если можно было этого избежать.

— Если вы не против, — вместо этого пробормотала я — задерживая дыхание, когда отвернулась и снова свернулась у стены, молясь, чтобы он решил, что я вне досягаемости, если я просто притворюсь такой, — я собираюсь поспать. Завтра большой день.

Он не ответил.

И это было каким-то образом хуже, чем если бы