Мертвый принц - Лизетт Маршалл

он вскочил на ноги и бросился на меня через всю камеру. Хуже, чем если бы он выругался, зашипел и загремел своими цепями. С нападением я могла бы справиться — или хотя бы попытаться. С ожиданием нападения …

Моя рука скользнула к бедру прежде, чем я успела её остановить. Эваз. Нет.

Бедро. Уруз. Нет.

Другое бедро. Иса. Нет.

Каунан. Вуньо. Эйваз. Ни одного из них. Я знала, конечно. Я знала, и одной проверки должно было бы хватить, чтобы изгнать это беспокойное напряжение из моих вен — но мягкоголосый дворянин со змеиным глазом всё ещё мог наблюдать за мной с другого конца камеры, и тревога туманила мой разум, путала мысли и учащала дыхание. Возможно, я проверила неправильно. Возможно, если я попробую снова, они окажутся там — Эваз, Иса, и чёрт, это был неправильный порядок…

Что-то щёлкнуло на другой стороне камеры.

Тихий щелчок, словно упала булавка, но в присутствии этого опасного незнакомца он мог бы быть и ударом грома.

Моё сердце подпрыгнуло к горлу. Рука замерла, натянутая силой навязчивого импульса. Я задержала дыхание, открывая один глаз, затем второй … потому что в сене, освещённый отблеском огня, друг Бьярте Вигдиссона сидел, согнувшись над кандалами на своей лодыжке, с длинной узкой булавкой между пальцами в перчатке и осторожно водил ею в замке.

Я моргнула. Картина не изменилась.

Чёрт возьми.

Мне не следовало издавать ни звука. Я должна была благодарить свои счастливые кости за то, что он нашёл себе другое занятие, что-то, что не было моим горлом или самым быстрым способом обхватить его руками … но если это было то, чем казалось, я могла оказаться в очень, очень серьёзной беде.

Восемь часов.

Почему всё это должно было случиться со мной именно сейчас?

— Что … — я прочистила горло от хрипоты, готовясь к очередному из его свирепых взглядов. — Что ты делаешь?

— Сбегаю.

Он даже не поднял головы от своей работы. Его голос изменился с угрожающего на просто мрачный — словно безумие предыдущего мгновения рассеялось или, скорее, превратилось в сосредоточенное действие.

— А что ещё?

Сбегаю.

Как будто это так чертовски просто.

Выбраться из этой камеры — да, это было просто, или по крайней мере было бы просто для меня. Я не знала, как именно он собирается это сделать; он, похоже, был уверен, что найдёт способ. Но потом будут стены. Стража. Собаки, и ещё стража …

Может быть, для него это не казалось таким большим риском; если его поймают, он сохранит свои пальцы и всё равно будет быстро и чисто повешен через несколько дней. Никто не станет раздевать дворянина догола, чтобы провести его по улицам. Деревенские дети не будут десятилетиями играть костяшками его пальцев.

Низкая цена за неудачу. Но если он неожиданно преуспеет …

Обвинят ли стражники меня?

Они будут в ярости, а его уже не будет рядом, чтобы на нём сорвать злость — тогда как я останусь беззащитной, безвредной и всё равно направляющейся к виселице. Они могут снова обыскать меня, на этот раз тщательнее. Они могут «обыскать» меня, если им понадобится немного развлечься, чтобы забыть о своей неудаче. А если мне совсем, совсем не повезёт, если они найдут метку …

Мой живот свело.

Что я могла сделать? Поднять тревогу?

Мне это ничего не принесёт. Но, по крайней мере, и ничего не отнимет — а на большее я не смела надеяться уже очень давно. Мой сокамерник, конечно, может попытаться остановить меня — та булавка выглядела достаточно острой. Но удар в сердце ничуть не хуже падения в петлю, и если это избавит меня от агонии ведьминой смерти…

— О, да чёрт бы всё побрал, — пробормотал ублюдок на другой стороне камеры, полностью игнорируя и меня, и мой вихрь мыслей, когда отбросил булавку, отвернулся от кандалов на лодыжке и начал стягивать перчатки.

Руки, появившиеся из жёсткой чёрной кожи, были бледными. Тонкими. Не такими когтистыми, как я ожидала от его вороньего облика, и…

Мои мысли запнулись.

Моё сердце остановилось в груди.

И они были покрыты шрамами.

Мне понадобилось мгновение — долгое, бездыханное мгновение с приоткрытым ртом — чтобы поверить собственным глазам.

Потому что его шрамы не были обычными человеческими шрамами, такими, какие покрывали всё моё тело. В темноте я бы не смогла их различить. Эти отметины … они были белыми. Холодного, серебристого, полупрозрачного белого цвета, словно туман застыл там, где когда-то была рана — словно его тело было разбитой фарфоровой вазой, собранной заново кристально чистой смолой.

Они лежали неровными кольцами вокруг основания его пальцев, по пять на каждой руке.

Шрамы некроманта.

Я смотрела на эти руки, когда они снова принялись за работу с замком, и больше не чувствовала собственной холодной кожи. Не чувствовала ничего, кроме веса маленького флакона крови, лежащего у меня на груди, словно кончик пальца.

Ларк.

Ларк.

Восемь часов осталось, и вот он — шанс, которого я искала — в запертой тюремной камере, за решётками, и готовый навсегда ускользнуть из моей хватки.

К чёрту тревогу.

К чёрту то, чтобы держаться от него как можно дальше.

— Можно мне пойти с тобой? — выдохнула я. — Пожалуйста?

Кандалы на лодыжке распахнулись с коротким, чистым звоном. Некромант даже не остановился, не поднял взгляда на меня, стряхивая его.

— Значит, всё-таки хочешь завести дружбу?

Я тяжело сглотнула.

— Ты смертью созданный.

— Очень наблюдательно.

Он повернул закованную ногу к окну и падающему через него огненному свету, и его узкое лицо стало лабиринтом резких теней.

— О, не утруждайся подробностями — я знаю эту историю. Кто-то умер. Ты отчаянно по нему скучаешь. Ты сделаешь всё, чтобы поговорить с ним ещё один раз, предложишь мне золото и несметные богатства — образно говоря, конечно, потому что у тебя нет ни того, ни другого — и не буду ли я так добр, по великодушию своего сердца, воскресить его? Я правильно описал?

Я смотрела на него, и мой рот был сух, как пепел.

Тогда он поднял взгляд и подарил мне одну из тех своих ледяных улыбок.

В этом сердце нет никакой доброты, говорила эта улыбка. И вообще сомнительно, есть ли у него сердце.

Что-то во мне сморщилось.

— Почему…

— Я скажу тебе один секрет, — перебил он, теперь говоря чуть медленнее, но в темноте его голос по-прежнему звучал по-паучьи мягко. — Ты его не примешь, потому что только те, кто видел ад, способны понять эту истину — но можешь взять его