Успокоительный сбор. Валерианка для танка - Екатерина Мордвинцева

невыносимо тяжело. Он как мешок с цементом, только тёплый и мокрый. Мои пальцы скользят, я падаю, снова встаю, тащу. По асфальту, через лужи, к выходу из арки.

Я не знаю, куда я его тащу. Ко мне домой? В подвал? В аптеку? Аптека закрыта. Домой — далеко, девять этажей без лифта, я не дотащу.

Есть подвал в соседнем доме. Дверь всегда открыта, там сухо и темно. Туда.

Я тащу его, задыхаясь, обливаясь потом, чувствуя, как рвутся мышцы на спине. Он стонет, но не приходит в себя. Хорошо. Если бы он очнулся, он бы меня, наверное, пристрелил за такое обращение.

Дверь в подвал — ржавая железка, которая скрипит, как тысяча демонов. Я открываю её плечом, затаскиваю его внутрь, падаю рядом.

Темно. Холодно. Пахнет плесенью, мочой и смертью.

Но здесь безопасно. На время.

Я вытираю руки о джинсы. Они все красные. Мои джинсы, моя куртка, моё лицо — я чувствую липкую маску на щеке. Я похожа на жертву резни.

А он лежит на бетонном полу, и я слышу, как его дыхание становится всё тише и тише.

— Эй, — я трясу его за плечо. — Эй, не смей умирать. Ты меня не дождался? Я тебя спасла, чтобы ты тут коньки отбросил? Нет уж.

Он не отвечает.

Я закрываю дверь подвала и в полной темноте начинаю шарить по карманам — у него, у себя. Мне нужен телефон. Свет. Хоть что-то.

Мой телефон — один процент. Я включаю фонарик.

Свет вырывает из темноты его лицо.

И теперь я вижу его по-настоящему.

Молодой. Тридцать? Может, чуть больше. Жёсткие черты, острые скулы, сломанная бровь — старая, не сегодня. Губы тонкие, сжатые даже в бессознательном состоянии. Татуировка на шее — какая-то буква, не разобрать.

Он красивый. Не той красотой, которой любуются в музеях, а той, от которой у нормальных девушек включается инстинкт самосохранения. Опасный красивый.

Как пистолет. Как нож. Как тишина перед выстрелом.

Я смотрю на него, и где-то глубоко внутри меня что-то щёлкает. Переключается. Как будто жизнь делится на «до» и «после». До этой ночи я была примерной студенткой Юлей, которая боялась опаздывать на пары и глотала валерианку от тревоги. После этой ночи…

Я понятия не имею, кем я стану после этой ночи.

Но почему-то мне не страшно.

Странно. Должно быть страшно. Я одна в подвале с раненым бандитом, у меня нет бинтов, нет лекарств, нет связи (телефон сел), и я только что совершила преступление — не вызвала скорую, не сообщила в полицию, укрыла преступника.

По закону я соучастница.

По совести — я просто не смогла пройти мимо.

Мама говорит, что доброта — это болезнь. Что в этом мире добрых съедают первыми. Но мама сейчас в больнице, и она не видит, как я сижу на корточках перед незнакомцем в подвале и пытаюсь остановить его кровь своим шарфом.

Шарф был белый. Теперь он красный.

— Держись, — шепчу я. — Пожалуйста. Я ещё не знаю, как тебя зовут. Я даже не знаю, зачем я это делаю. Но ты не умрёшь сегодня. Понял?

Он не слышит.

Но его губы чуть заметно двигаются. Он что-то шепчет. Я наклоняюсь ближе.

— Не вызывай… — шепчет он. — Полицию… Не надо…

— Не вызову, — отвечаю я. — У меня телефон сел.

Он усмехается во сне. Или в бреду. И снова замолкает.

Я сижу рядом, прижимаю шарф к его ране (кажется, в боку, но темно, я не вижу), и считаю секунды.

Один. Два. Три.

До утра ещё шесть часов.

Шесть часов в подвале с человеком, который мог бы меня убить, но вместо этого лежит у меня на коленях и дышит так, будто каждое дыхание — последнее.

Я думаю о валерианке. О той таблетке, которую я сунула ему в рот.

Какая ирония: я пыталась успокоить его перед смертью.

Или себя.

Наверное, себя.

Потому что если я сейчас начну паниковать — мы оба умрём. Он — от потери крови, я — от страха.

Поэтому я сижу тихо, сжимаю шарф и жду.

И в этой кромешной тьме, в этом запахе крови и сырости, я впервые за много лет чувствую себя живой.

Не правильной. Не примерной. Не удобной.

А просто живой.

И это пугает меня больше, чем раненый бандит у моих ног.

* * *

Рассвет пробивается сквозь щели в двери подвала серыми, больными полосами. Я не спала. Всю ночь я меняла импровизированные повязки — рвала свою футболку (она была под курткой), использовала носовые платки, даже тетрадные листы, прижимая их к ране, чтобы остановить кровь.

Кровь почти остановилась. Или ему просто нечем больше истекать.

Он бледный. Слишком бледный. Даже в этом сером свете видно, что его лицо похоже на восковую маску. Губы синие.

Но он дышит. Ровно. Глубоко.

Выжил.

Я не знаю, как. Я не врач. Может быть, рана была не такой глубокой, как казалось в темноте. Может быть, ему просто повезло. Или мне.

Я сижу, прислонившись к холодной стене, и смотрю на него. Мои руки трясутся — от холода, от голода, от усталости. Я не ела с обеда. Я не спала. Я промокла насквозь и вымазалась в чужой крови.

И я должна идти. На пары. Сессия, чёрт возьми.

Но я не могу его оставить.

— Что же мне с тобой делать? — шепчу я.

И в этот момент он открывает глаза.

Не резко, как вчера. Медленно. Веки поднимаются, как тяжёлые шторы. Сначала я вижу только белки — красные, воспалённые. Потом радужку.

Серую.

Стальную.

Цепкую.

Он смотрит на меня. Долго. Так долго, что мне становится не по себе.

— Ты жива, — говорит он хрипло. — А я думал, мне приснилось.

— Жива, — отвечаю я. Голос садится, я почти не узнаю его.

— Где мы?

— Подвал.

Он оглядывается. Медленно, потому что каждое движение даётся ему с трудом. Опирается на локти, шипит от боли, но садится. Смотрит на свою рану — теперь, при свете, я вижу: ножевое, в правом боку, но, кажется, неглубокое. Повезло.

— Ты меня сюда притащила? — спрашивает он.

— А кого ещё? — огрызаюсь я. Усталость делает меня злой. — Ты весишь, как холодильник. У меня теперь спина болит. И футболка испорчена. И шарф. И джинсы.

Он усмехается. Той же кривой усмешкой, что и вчера.

— Ты странная, — говорит он. — Я тебя напугал до полусмерти, пригрозил убить, истекаю кровью, а ты переживаешь за футболку.

— У меня мало вещей, — отвечаю я жёстко. — И я не обязана была тебя спасать.