Подонки «Плени и Сломай» - Кейт Блейз

Кэтрин на мгновение задумалась, потом ответила серьезно:

— Вы говорите про страдания? Но страдания — это не Он. Это мы. Это наш выбор. А Он... Он рядом, когда больно. Как свет в пустоте.

Кейн смотрел на ее шею, закрытую тканью, на тонкий крестик, на бледную кожу у виска. Вчера он сжимал горло другой женщины, оставляя синяки. Эта говорила о свете в пустоте. Он почувствовал странный разрыв где-то внутри — между тем, что он знал о мире, и тем, во что верила она.

— Ты всегда так... спокойна? — спросил он, меняя интонацию на более легкую. — Или это только со мной?

Кэтрин смутилась, отвела взгляд:

— Я просто... говорю то, что думаю. А что, надо по-другому?

Он рассмеялся — искренне, чего давно не случалось.

— Нет. Именно так и надо. Просто мало кто так умеет.

Кэтрин покраснела сильнее, но не от кокетства — от смущения, что ее хвалят.

— Почему ты так закрыто одеваешься? — спросил он прямо.

Вопрос повис в воздухе. Девушка замерла, потом посмотрела на него — и в глазах читалось только легкое недоумение, обида на его слова отсутствовала.

— А почему вы спрашиваете?

— Потому что ты единственная здесь, кто не пытается ничего показать. И это... притягивает взгляд.

Кэтрин опустила глаза, теребя крестик:

— Я просто не люблю быть на виду. Тело — это храм. Ему не нужны украшения, чтобы быть красивым.

— Храм, — повторил Кейн, пробуя слово на вкус. — А кто в нем служит?

Она подняла глаза, встретила его взгляд — и не отвернулась:

— Я. И Бог. Этого достаточно.

Кейн молчал. Она стояла перед ним — хрупкая, застенчивая, вся застегнутая на все пуговицы, — и в ней присутствовала сила, которой не было в нем. Уверенность, которую не купить за деньги. Покой, которого он не знал никогда.

— Кэтрин, — произнес он, словно пробуя имя на вкус. — Можно я буду называть тебя Кэт?

Она улыбнулась — чуть робко, но тепло:

— Мама называет Кэти. Но Кэт... можно. А вас?

— Кейн, — сказал он, протягивая руку. — Просто Кейн.

Она вложила свою ладонь в его. Пальцы тонкие, прохладные, без колец. Он задержал руку на секунду дольше положенного, чувствуя, как она дрожит под его прикосновением. Но взгляд оставался чистым — она не понимала значения этого жеста. Или не хотела понимать.

— Очень приятно, Кейн, — сказала она просто.

— Мне тоже, — ответил он тихо. — Очень.

Она не отвела глаз. Не зарделась от его интонации. Просто улыбнулась и спросила:

— Вы тоже художник? Раз так хорошо понимаете живопись?

Кейн усмехнулся:

— Нет. Я коллекционер. Собираю то, что кажется мне интересным.

— А что вам кажется интересным? — спросила она с искренним любопытством.

— Пока не знаю, — ответил он, глядя ей в глаза. — Но начинаю догадываться.

Кэтрин кивнула, пропустив подтекст мимо ушей:

— Надеюсь, вы найдете. Это очень важно — находить то, что трогает.

Она говорила о картинах. Он слушал и думал о том, как странно — быть рядом с женщиной, которая смотрит на него и видит не деньги, не статус, не опасность. Видит человека. Просто человека.

— Кэтрин, — сказал он, чуть наклоняя голову, — можно задать личный вопрос?

Она замерла, но кивнула.

— Ты правда веришь, что в мире есть добро? После всего, что видишь вокруг?

Кэтрин посмотрела на него долго, внимательно. Потом тихо ответила:

— Если бы я не верила, я бы не смогла рисовать. А вы? Вы верите?

Кейн хотел пошутить, уйти от ответа. Но под ее взглядом шутки застревали в горле.

— Я верю в красоту, — сказал он наконец. — Иногда это единственное, что спасает.

Она кивнула, словно поняла что-то важное:

— Это уже начало.

Подошла пожилая пара, заинтересовавшаяся картиной. Кэтрин извиняюще улыбнулась Кейну и повернулась к ним. Он отошел к соседнему стенду, но до конца вечера не смотрел больше ни на одну работу. Взгляд его притягивала только она. Как она краснеет, когда к ней подходят. Как говорит о Боге. Как поправляет выбившуюся прядь, думая, что никто не видит.

Она ни разу не обернулась. Ни разу не поискала его взглядом. Для нее он оставался просто гостем, с которым интересно поговорили об искусстве.

Когда Кейн покидал галерею, в груди пульсировало странное, почти забытое чувство. Не пустота. Не любопытство. Скорее, вызов.

Впервые женщина пропустила мимо внимания его попытки понравиться. И это бесило сильнее, чем любое сопротивление.

Он достал телефон, набрал сообщение помощнику:

«Найди мне все о студентке первого курса Кэтрин Мур. К завтрашнему утру».

Машина нырнула в вечерний поток, унося его от галереи, от выставки, от девушки в закрытом платье. Но образ ее остался в его голове — тихий, светлый, почти нереальный.

Ангел, который даже не заметил, что мимо прошел дьявол.

Глава 3. Воля Божья

Выставка медленно пустела. Гости расходились, унося с собой буклеты и вежливые улыбки, студенты сворачивали свои стенды, перешептываясь о проданных работах и удачных знакомствах. Кэтрин стояла у своей картины, складывая в небольшую сумку визитки, которые никто не взял. Она не ждала продаж — отец всегда говорил, что искусство не для денег, а для души.

Сэмюэль появился у ее стенда, когда последние посетители покидали зал. Золотоволосый, голубоглазый, с открытой улыбкой на мягких, почти девичьих чертах лица — он словно сошел с витража в их церкви. В руках он держал букет скромных полевых цветов, перевязанных бечевкой, и уже знакомый ей блокнот с записями проповедей.

— Сэм! — Кэтрин удивилась. — Ты же сказал, что придешь попозже? Я думала, ты еще на лекциях.

— Отпросился, — ответил он, осторожно касаясь губами ее щеки. — Не мог пропустить твой первый вернисаж. Пастор Мур сказал, что ты здесь с самого утра. Ты, наверное, устала?

— Немного, — призналась она, вдыхая запах луговых трав. — Но это хорошая усталость. Спасибо, Сэм. Ты всегда такой внимательный.

Он улыбнулся, и его голубые глаза наполнились теплом. Сэмюэль учился на втором курсе семинарии — туда же, куда когда-то поступил ее отец, чтобы стать пастором. Они пели в одном церковном хоре с детства, его чистый тенор сплетался с ее сопрано каждое воскресенье.