Развод. Тебе не стоило меня злить - Лея Вестова

Я молча протиснулась мимо него в квартиру, стараясь не вдыхать запах, исходивший от него — смесь перегара, несвежей одежды и едва уловимых женских духов. Желудок скрутило от отвращения. Раньше он пах иначе — свежестью, лосьоном после бритья, тем особенным запахом, который я когда-то любила.

Прошла в спальню, не останавливаясь, хотя каждый шаг отдавался болью. Здесь, в этой комнате, на этой кровати — воспоминание обожгло, как кипяток. Я рывком открыла шкаф и достала большой чемодан, купленный для нашей так и не состоявшейся поездки в Грецию. Мы откладывали её три года, всё время находя причины: «вот закончу проект», «вот сдам отчёт», «вот Алинка подрастёт»… А теперь уже и не будет её — той мечты о белых домиках на берегу лазурного моря.

— Лен, ну давай поговорим, — начал Костя, опираясь о дверной косяк. — Ты не понимаешь, как всё было на самом деле.

Я продолжала методично складывать вещи — свои и Алинины. Аккуратно, почти педантично разглаживала каждую складку на её любимом платьице в горошек. На секунду задержала в руках крошечную футболку с единорогом, которую мы выбирали вместе, и память услужливо подкинула картинку: Костя, держащий дочь на плечах, смеющийся, пока она пытается дотянуться до игрушки на верхней полке… Нет. Хватит. Я затолкала воспоминание поглубже и положила футболку в чемодан.

— Это всё впервые, клянусь! — Его голос стал громче, настойчивее. — Рита просто попросилась зайти в уборную, мы проезжали мимо дома…

Я фыркнула, не удержавшись, но продолжала молчать. Зашла в ванную, собрала косметичку, Алинину зубную щётку с русалочкой, её шампунь в форме дельфина. Всё это тоже отправилось в чемодан.

— Ты сама виновата! — в его голосе появились истеричные нотки. — Все разговоры только о работе и Алинке. А обо мне ты когда в последний раз думала? Меня будто и нет для тебя!

Эти слова прорвали плотину моего молчания. Внутри всё словно взорвалось — ярость затопила сознание горячей волной, поднимаясь от живота к горлу, к глазам, застилая взор красной пеленой.

— Что? — я резко развернулась, и Костя невольно сделал шаг назад, увидев выражение моего лица. — Я о тебе не думаю? Я?!

Дрожащими от гнева руками я указала на полку у зеркала — его любимый лосьон, который я заказывала через подругу из Франции. На тумбочку — книга, которую он давно хотел прочесть. На настенный календарь — обведённая красным дата, три недели назад, когда я устроила ему сюрприз.

— Это я приглашаю тебя на свидания, Костя! — мой голос дрожал, поднимаясь почти до крика. — Это я бронирую столики, придумываю, куда пойти! Это я устроила тебе ванну со свечами и шампанским, когда ты пришёл после «важной встречи»!

Он смотрел на меня растерянно, словно видел впервые. И эта растерянность только подливала масла в огонь моего гнева.

— А ты? Ты хоть помнишь, когда в последний раз дарил мне цветы просто так, а не на восьмое марта? Когда говорил комплимент не дежурный, а искренний? Когда последний раз звал в кино, а не я тебя?

Слёзы жгли глаза, но я не позволяла им пролиться. Только не сейчас, только не перед ним.

— Я устала быть мужиком в нашей семье, Костя! — выплёвывала я слова, словно они жгли мне язык. — Я устала решать все проблемы! Документы на машину — я, налоговая декларация — я, коммунальные службы, сантехники, электрики — всё я!

Я подошла к нему вплотную, чувствуя, как дрожит всё тело от накатившей волны адреналина.

— Помнишь, когда у нас сломались ключи от подъезда? Две недели, Костя! Две чёртовых недели ты не мог дойти до офиса управляющей компании! А у меня бессонные ночи, совещания, проекты, ребёнок — и я всё равно нашла время решить этот вопрос!

Костя отвёл глаза, и в этом жесте я увидела признание поражения. Но было уже слишком поздно.

— А теперь ты стоишь и обвиняешь меня? — мой голос упал до шёпота, что звучало страшнее любого крика. — После того, как я застала тебя в нашей постели с твоей секретаршей, ты смеешь меня обвинять?

Он молчал, разглядывая пол, свои руки — что угодно, только не мои глаза. Эта трусость окончательно поставила точку в истории, которую я все ещё пыталась переписать в своём сердце.

Я вернулась к сборам. Чемодан медленно заполнялся вещами. В детской я аккуратно уложила Алинины игрушки — плюшевого зайца, которого она не могла оставить, любимую книгу сказок с потрёпанными от частого чтения страницами, пластмассовую музыкальную шкатулку с танцующей балериной. Каждая вещь хранила историю, каждая была частью жизни, которая рушилась на глазах.

Со стены на меня смотрела наша семейная фотография — я, Костя и крошечная Алина, которой тогда было всего полгода. Счастливые улыбки, надежды на будущее, планы, которым не суждено было сбыться. Руки дрогнули, когда я снимала рамку со стены и бережно заворачивала в свитер.

— Что ты делаешь? — Костя снова появился в дверях, его голос звучал почти трезво.

— А на что это похоже? — спросила я, не оборачиваясь. — Забираю наши с Алиной вещи.

— И куда вы пойдёте?

В его тоне сквозила насмешка, от которой внутри всё сжалось. Неужели он действительно думает, что мне некуда идти? Что я буду умолять его о прощении, стоять на коленях, лишь бы не остаться на улице?

— Не твоё дело, — отрезала я. — Я подаю на развод. И на алименты.

— Алименты? — он издал странный звук, что-то среднее между фырканьем и смешком. — На что ты рассчитываешь? На моё благородство?

— Нет, — я наконец повернулась к нему, и что-то в моём взгляде заставило его снова отступить. — На твоё благородство я давно не рассчитываю. На закон — да.

Я защёлкнула чемодан и поставила его на пол. Огляделась — ничего не забыла? Взгляд упал на семейный фотоальбом на полке. Рука потянулась к нему, но я остановилась. Нет. Прошлого не вернуть. Оно останется здесь, в этих стенах, вместе с разбитыми мечтами и преданной любовью.

Костя стоял, загораживая проход, раздражение и злость исказили его некогда красивое лицо. Глаза, которые когда-то светились любовью, теперь горели мстительным огнём.

— Я заберу у тебя дочь! — выкрикнул он, хватая меня за руку, когда я попыталась пройти мимо.

Его пальцы больно впились в кожу, наверняка останутся синяки. Но страшнее физической боли были его слова — они ударили под дых, выбивая воздух из лёгких. Мгновение паники — ледяной, парализующей — сменилось такой яростью, какой я никогда в себе не знала.

— И что ты с ней будешь делать? — я презрительно хмыкнула, высвобождая руку. — Ты,