Целуй, пока не поздно - Екатерина Мордвинцева

Она вышла из комнаты. Не оглянулась. Не сказала «прости» по-настоящему.

Я осталась одна.

Я сидела на своей кровати — уже без простыней, потому что простыни были собственностью Академии — и смотрела в окно. На северный склон, где шумели сосны. На небо, которое сегодня было того отвратительного серого цвета, который бывает перед снегом, но снег так и не идёт.

Я попыталась вызвать магию.

Ничего.

Попыталась ещё раз. Представила золотые нити, текущие по венам. Обычно они откликались на одно только намерение, как верные псы на свист. Сейчас — тишина. Мёртвая, абсолютная тишина. Даже отголоска, даже памяти о тепле.

Внутри меня была пустота, и в этой пустоте начинал разрастаться холод. Не физический — душевный. Тот холод, который приходит, когда теряешь не просто способность, а свою идентичность.

Кем я была без магии?

Сайфер — дочь предателя, которого никто не помнил. Сайфер — выпускница Академии Теней, которую вышвырнули на последнем экзамене. Сайфер — боевой маг с пустыми руками.

Не знаю, сколько я так просидела. Солнце успело переползти с одной стороны окна на другую. В дверь постучали — не спрашивая разрешения, вошёл младший магистр с бородкой.

— Ваши документы, — сказал он, протягивая тонкую папку из грубой кожи. — Справка об отчислении. Разовая компенсация за обучение — двадцать золотых. И рекомендательное письмо… для поступления на гражданскую службу.

Он произнёс последнюю фразу с таким выражением, будто предлагал мне устроиться уборщицей. Что, в общем, было недалеко от истины. Нуль без дара мог работать только на физических работах. Или — продавать себя. Или — умереть с голоду.

— Спасибо, — сказала я. Голос не дрожал. Это была единственная победа за сегодня.

Магистр помялся, словно хотел что-то добавить, но не решился. Кивнул и вышел.

Я взяла папку. Открыла. Двадцать золотых. Смешная сумма. Месяц жизни в портовой таверне, если экономить. Две недели, если не экономить.

Потом — ничего.

Я встала. Надела плащ — старый, дырявый на локтях, но единственный, который у меня был. Засунула в карман кинжал — отцовский, тупой уже, но тяжелый. Мешок с вещами перекинула через плечо.

И вышла из Академии Теней в последний раз.

Портал, соединяющий Академию с внешним миром, находился в подвале главного корпуса. Обычно им пользовались для выездных миссий. Сегодня он работал для меня одной.

Техник-портальщик — молодой парень с прыщавым лицом — посмотрел на меня с сочувствием. Он знал, кто я. Все знали. Новость о том, что лучшая ученица курса «схлопнула» источник, облетела Академию за час.

— Куда направить? — спросил он.

— В Порт Кровавых скал, — сказала я.

Он удивился. Порт Кровавых скал был грязным, опасным местом. Туда отправлялись только контрабандисты, наёмники без лицензии и те, кому нечего терять.

— Вы уверены? — переспросил он.

— У меня нет другого дома, — ответила я.

Это была правда. Я не родилась в этом порту. Я родилась на юге, в маленькой деревне, которую сожгли вместе с жителями, когда мне было шесть. Меня спас случайный маг, проезжавший мимо. Он заметил во мне искру и продал в Академию. За мешок монет, как я уже говорила.

Порта Кровавых скал стал моим домом в каникулы. Я снимала каморку у старухи-трактирщицы, которая брала с меня символическую плату в обмен на мелкие магические услуги — починить светильник, проветрить подвал, отпугнуть крыс.

Теперь магии не было. И старуха не была моей подругой.

Портал мигнул синим светом. Я шагнула вперёд — и мир вывернулся наизнанку, как это всегда бывает при переходе. Тошнота, вспышка, и вот я стою на причале Порта Кровавых скал, а вокруг пахнет тухлой рыбой, солью и дешёвым ромом.

Порт встретил меня так же, как и всегда — шумом, гамом, криками чаек и матом грузчиков. Но теперь я была другой.

Раньше, когда я шла по этим улицам в форме ученицы Академии Теней, люди расступались. Магию здесь уважали. Боялись. Передо мной заискивали, предлагали лучший товар, уступали дорогу.

Теперь на мне был потрёпанный плащ без знаков отличия. Мои руки не светились. Мои глаза не горели изнутри тем холодным, властным огнём, который пугает обычных людей.

Я была никем.

Грузчик с тележкой толкнул меня плечом, даже не извинившись. Женщина с корзиной угрей обдала меня рыбной водой, потому что я не успела увернуться. Собака залаяла и кинулась на меня — и мне пришлось уворачиваться, не имея возможности отшвырнуть её силовым полем.

Я шла по знакомой набережной и чувствовала, как с каждым шагом меня всё больше стирают. Стирают из этого мира. Стирают из памяти улиц, которые ещё вчера знали меня в лицо.

Таверна «Солёный глаз» стояла на самом краю порта, там, где запах рыбы смешивался с запахом отчаяния. Старуха-трактирщица, тётушка Мара — седая, горбатая, с вечно дрожащими руками — мыла кружки за стойкой, когда я вошла.

— Сай? — Она подняла глаза и замерла. — Девочка, что случилось? У тебя лицо… белое как мел.

— Я потеряла дар, — сказала я без обиняков. Не было сил на красивые обороты. — Меня выгнали из Академии. У меня есть двадцать золотых и мешок тряпья. Можно снять каморку на месяц?

Тётушка Мара молчала целую минуту. Её старческие пальцы сжимали кружку так сильно, что костяшки побелели.

— Как — потеряла? — переспросила она глухо. — Разве дар теряют?

— Запечатали, — сказала я. — Предательство. Долгая история.

— И его можно… распечатать?

— Не знаю. Магистры сказали, что через сутки будет поздно. Но я не чувствую даже намёка. Думаю, это навсегда.

Тётушка Мара вздохнула. Глубоко, протяжно, как вздыхают люди, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться очередной.

— Каморка твоя, — сказала она. — За еду платить будешь отдельно. И, Сай… не жди чуда. В этом порту чудес не бывает.

— Я заметила.

Каморка находилась в подвале, за кухней. Три шага в длину, два в ширину, одно зарешеченное окно под потолком, выходящее на сточную канаву. Кровать — доска на кирпичах, тюфяк, набитый соломой, и одеяло, которое пахло мышами.

Я опустила мешок на пол, села на кровать и закрыла лицо руками.

Только тогда, в темноте, в одиночестве, под капающей где-то наверху водой, я позволила себе заплакать.

Я не рыдала. Не всхлипывала. Просто слёзы текли сами, горячие, солёные, медленные. Они капали на мои ладони — те самые руки, которые вчера плели заклинания смерти и жизни, а сегодня не могли даже зажечь свечу.

Я прорыдала, наверное, час. Может, больше. А потом слёзы кончились, и