Брат моей подруги - Виктория Вашингтон

Я выдохнула, чувствуя, как оборона рушится.

— Да. Я к нему привязалась. Думала, что это… что это по-настоящему.

Даниэль кивнул. Спокойно. Как человек, который подтвердил свои догадки.

— Он знал, что делает, когда шел на это.

— Знал, — повторила я. В горле снова стало сухо. — И сделал.

Софи с грохотом поставила чашки на стол.

— Всё! Хватит допросов. Элин, пьем чай и идем спать. Утро вечера мудренее.

Я поднялась, чувствуя на себе жгучий взгляд Даниэля. Он не был жалостливым. Он был… хищным. Внимательным. Будто он не просто смотрел на меня, а ставил метку. Запоминал каждую мою трещину.

Он не пытался меня коснуться или остановить. Но это молчаливое наблюдение было почти физически болезненным. Быть увиденной такой — слабой, раздавленной — было почти так же больно, как само предательство.

3

Я вышла на кухню не потому, что хотела пить. Просто в комнате Софи воздух вдруг стал слишком горячим, слишком плотным, он душил меня. Казалось, если пролежу там еще минуту, собственные мысли начнут грохотать громче, чем сердце — а этого я бы не выдержала. Сердце хотя бы билось, подчиняясь инстинкту, а мысли… мысли ходили по кругу, раз за разом вскрывая рану, как язык, натыкающийся на острый скол сломанного зуба.

Ступни обжег холод пола. Босые ноги жадно впитывали этот ледяной укус — он возвращал меня в тело, не давая окончательно рассыпаться в прах.

На кухне тускло горел свет над столешницей. Теплый, уютный… он бесил. Он казался изощренной издевкой, плевком в лицо — уют без права на участие. Я налила воды, сделала глоток, и в этот момент кожа на затылке зашевелилась.

Дыхание. Чужое. Тяжелое.

Я замерла, сжимая чашку до белых костяшек. На секунду мозг выдал спасительную версию: галлюцинация. Просто сознание пытается зацепиться за хоть какое-то присутствие, иначе я просто рухну на этот кафель и больше не поднимусь.

Но из темноты у окна медленно, по-хищному отделился силуэт.

Даниэль сидел на стуле, развернувшись вполоборота. В его позе было слишком много покоя для этой ночи — зловещего, контролируемого покоя. Футболка впивалась в широкие плечи и грудь, подчеркивая жесткую, литую силу. Рука на спинке стула — расслабленная, но уверенная. Хозяйская. Так сидят те, кто держит ситуацию за горло даже на чужой территории.

Он выглядел так, будто у него уже был план. И это вызвало во мне вспышку ядовитой злости.

— Ты не спишь, — обронил он. Не вопрос. Факт. Констатация моей слабости.

Я вскинула подбородок, хотя всё внутри предательски требовало сжаться, исчезнуть, стать невидимой под этим взглядом.

— А ты? — голос прозвучал резче, чем я планировала.

— Я редко сплю, когда моя сестра рыдает из-за чужого дерьма.

Удар. Четко. Холодно. Прямо в цель. Никаких «из-за тебя», но смысл впечатался в сознание тяжелым грузом.

Я с коротким стуком поставила чашку на стол. Керамика жалобно звякнула.

— Я не просила её плакать.

Он посмотрел на меня. Спокойно. Без тени жалости или интереса. Для него я сейчас была не человеком, а досадным дефектом в системе его координат.

— Но она плакала, — его голос вибрировал от скрытой угрозы. — И это единственное, что имеет значение.

Слова легли на плечи неподъемным приговором.

— Ей не нужно меня спасать, — выдохнула я, чувствуя, как не хватает воздуха.

— Поздно, — отрезал он, и в этом звуке послышался скрежет стали. — Ты сама вывалила на нее этот груз.

Я отвернулась к крану, имитируя бурную деятельность. Нужно было занять руки, иначе я бы просто не вынесла этого унизительного, сканирующего взгляда, который прожигал лопатки.

— Ты всегда говоришь так, будто уже всё за всех решил? — бросила я, не оборачиваясь.

— Я говорю так, потому что не намерен разгребать последствия твоих идиотских решений, — его тон оставался ровным, и это пугало сильнее крика. — Особенно если это бьет по Софи.

Я резко развернулась. Внутри всё клокотало.

— И что дальше? Читаешь мне нотации? Воспитываешь?

Даниэль чуть сильнее сжал пальцы на спинке стула. Я увидела, как под кожей перекатились мышцы.

— Слежу, — процедил он. — Чтобы ты, ведомая своей «любовью» или чем там еще, не сорвалась обратно к подонку, из-за которого моя сестра час назад захлебывалась слезами.

Ярость вспыхнула мгновенно — чистая, обжигающая, почти экстазная.

— Я не вернусь к нему, — отчеканила я.

— Хорошо, — прозвучало слишком просто. Слишком равнодушно.

— Ты мне не веришь? — я сделала шаг к нему, входя в его личное пространство, где воздух казался наэлектризованным. — Думаешь, я побегу к нему скулить и просить объяснений?

Даниэль не шелохнулся. В его глазах я увидела нечто откровенно мерзкое — уверенность в том, что финал уже предрешен.

— Я думаю, — он сделал паузу, и его взгляд стал колючим, — что такие, как ты, редко уходят навсегда.

В груди что-то с треском лопнуло.

— Такие, как я?

— Да. Показательно гордые девицы, — продолжил он, не отводя глаз. — Вы хлопаете дверью, клянетесь в вечной ненависти, а потом… потом находите тысячи оправданий для мужика, который вытирал об вас ноги. Просто потому, что вам так «удобно».

В глазах потемнело от прилива крови.

— Ты не имеешь права так со мной говорить!

— Имею, — он медленно поднялся, нависая надо мной всей своей массивной фигурой. — Пока ты здесь и пока из-за тебя ей плохо.

Я шагнула еще ближе, почти касаясь его груди. Мой голос дрожал от неконтролируемой ярости:

— Ты меня не знаешь! Ты не знаешь, через что я прошла, что позволяла, а что — нет! Ты просто впихнул меня в удобную тебе категорию!

— Я записал тебя в категорию «потенциальная проблема», — отрезал он, глядя на меня сверху вниз. — Этого достаточно.

— Я. К нему. Не вернусь, — прошипела я сквозь зубы.

Он посмотрел на меня внимательно. Медленно, оценивающе скользнул взглядом по лицу, задерживаясь на губах.

— Посмотрим, — его голос стал тише, опаснее. — Буду рад ошибиться.

Это «рад» полоснуло по нервам хуже любого оскорбления. В нем не было ни капли заботы. Ни грамма сочувствия. Только холодная уверенность человека, которому наплевать на меня — ему важно лишь, чтобы его сестра больше не плакала.

Я сжала чашку так, что керамика едва слышно скрипнула под пальцами. Мне не хотелось плакать. Мне хотелось что-нибудь