Графиня Фортескью - жена фермера - Эва Гринерс

Вначале всё было расплывчатым, но постепенно детали стали проступать. Огромная кровать, застеленная простынями из плотного, чуть грубоватого, но явно дорогого полотна. Я была уложена на высокие подушки, которые мягко поддерживали мою голову и спину.

Затем мой взгляд упал на зеркало в массивной, старинной раме, украшенной витиеватой резьбой, висящее напротив кровати. В зеркале отражалась совсем другая женщина.

Молодая, практически юная, с копной густых, тёмных волос, которые каскадом спадали на плечи. Лицо её было овальным, с красивыми чертами, бледной кожей, большими, испуганными глазами, которые сейчас смотрели на меня из зеркала с немым вопросом. Я махнула рукой, и девушка в зеркале повторила моё движение. Бред какой-то.

Я в панике осмотрела себя. На мне было простое, но изящное платье из натуральной ткани в мелкий цветочек, скорее похожее на домашний наряд, но всё равно оставляющее впечатление утончённости. Цвет платья был нежным, бледно-голубым. Удивительно, что мне было дело до цвета какого-то там платья, когда я, похоже, сошла с ума.

- Нет… - снова выдохнула я, но теперь этот звук был громче, более отчётливым. - Это не я…

В попытке отвлечься от своего безумия или галюцинации я стала вертеть головой по сторонам, хотя движения и отдавались дикой болью в затылке.

Рядом с кроватью стоял массивный деревянный комод, гладкий, отполированный до блеска, с резными ножками. На нём - пара свечей в подсвечниках, серебряный гребень и щётка, явно из драгоценного металла. Всё выглядело старым, но ухоженным, будто принадлежало какой-то давно ушедшей эпохе.

У окна, из которого комнату заливал весёленький утренний солнечный свет, стоял туалетный столик. На нём - ещё одно, поменьше, зеркало, в обрамлении витой серебристой рамки, и несколько флаконов из темного стекла. Эти изящные предметы странно контрастировали с ветхостью и самим грубоватым стилем дома.

В углу комнаты - большой дубовый шкаф, дверцы которого были плотно закрыты.

- Эйлин, милая, ты очнулась, - в комнату заглянула женщина. Пожилая, как я. То есть…как та я, как Марина.

Одета она была в простое, но аккуратное платье. Из ткани погрубее, чем моё, а волосы были собраны в тугой пучок, Лицо выражало обеспокоенность и некоторую настороженность.

- Говорила я тебе, что глупость ты затеяла, - начала она разговор со мной, - вот и получилось что. Тебе нужно поесть, - продолжила она, подходя ближе. - Оливер велел принести тебе еды. Он очень беспокоится. То есть рычит, как обычно, но я-то знаю.

- Оливер? - прохрипела я, пытаясь сфокусировать взгляд на женщине. - Кто…он? И кто вы?

- Ууу, девонька…Я Салли, - мягко ответила женщина, ставя на небольшой столик у кровати поднос. - А Оливер твой супружник, значит. Хозяин наш. Ты упала, милая. Сильно ударилась головой. Видать, память поотшибло. Может, доктора позвать?

- Нет! - испуганно воскликнула я. - Доктора не нужно. Я… я просто…

Я снова посмотрела в зеркало на лицо незнакомки. "Я Марина!" - хотелось крикнуть мне отчаянно, но слова застряли в горле.

Я заставила себя приподняться, опираясь на руки. Тело откликнулось болью, но это была уже другая боль, не та, что раньше. Просто как от ушиба, как бывает когда падаешь с лошади на всём ходу. Может, ребро треснуло даже. Это было мне знакомо. Ну хоть что-то здесь знакомо, поэтому даже успокаивало.

Женщина продолжала выжидательно смотреть на меня, а потом вдруг хитровато улыбнулась и подмигнула мне.

-А ты того…не решила ли дурочкой прикинуться? Уж больно похоже.

- У меня просто всё в голове смешалось, когда упала, - выдавила я в ответ, пытаясь смириться с данной реальностью и говорить естественно. - Голова болит…

Салли кивнула, её взгляд был внимательным, но не подозрительным. Она поставила передо мной миску с чем-то вроде овсянки с маслом и кувшин с водой.

- Поешь, - сказала она. - Это поможет тебе прийти в себя. Оливер будет рад, когда узнает, что ты очнулась. И давай я тебе рану на голове промою, вон аж кровь запеклась.

Я не стала спорить, и подчинилась. Затем Салли удалилась, посоветовав мне “не баловать”.

Я посмотрела на еду, потом снова на своё отражение. Что, просто вот начать есть и всё? Не искать своё старое тело и свою старую жизнь? Мне что, приснилось всё - и цирк, и папа, и Жасмин? Вся жизнь приснилась?! Мысли роились в голове, как потревоженные пчёлы.

Не придумав ничего больше, я взяла миску, ложку и стала есть сытную вязкую кашу. А потом запила её подозрительно желтоватой водой. Однако, пить хотелось очень, и я решила не обращать на такие мелочи внимания.

Тишину, в которой я только-только начала находить хрупкое подобие равновесия, разорвал грохот. Дверь с такой силой ударилась о стену, что по комнате пронеслось гулкое эхо, а с потолочных балок посыпалась пыль.

На пороге, почти полностью заполняя собой дверной проем, стоял мужчина. Внутренний голос, который всё ещё был голосом Марины, шепнул без всяких сомнений: Оливер, о котором говорила Салли. Её муж.

Ему было около шестидесяти, и казалось, что он вырублен из той самой, древней, вековой породы, из которой слагаются скалы. Лицо - карта его жизни, дублёная кожа, испещренная глубокими морщинами, которые сбегались к уголкам глаз и рта. Светлые, почти выцветшие на ярком солнце глаза смотрели холодно и колюче из-под густых седых бровей. Крупный нос с горбинкой и жесткая линия рта, почти скрытая под пышными, желтыми от табака, усами, не оставляли сомнений в суровом нраве их обладателя.

Он был одет просто, но эта простота говорила о работе, а не о бедности. Потертая клетчатая рубаха из плотного хлопка была расстегнута у ворота, открывая смуглую, жилистую шею. Старые, выцветшие джинсы обтягивали мощные ноги, а высокие кожаные сапоги, покрытые слоем дорожной пыли, казались естественным продолжением его тела. Массивный кожаный ремень с тяжелой серебряной пряжкой довершал образ человека, для которого земля под ногами - это ЕГО земля.

Он не снял свою поношенную ковбойскую шляпу, лишь слегка сдвинул её на затылок, и этот жест был полон снисходительного превосходства. Вся его крепко сбитая фигура с широкими плечами и сильными, мозолистыми руками излучала ауру грубой силы и непререкаемой власти.

Рядом с этим мужчиной, казавшимся частью дикой природы, я вдруг остро ощутила в себе что-то совершенно иное - хрупкость, изящество... благородство даже, которое казалось таким чужеродным в этом