Долг выполнен. Я ухожу - Анастасия Вежина

— Да. Марина Сергеевна. Марин, это Ольга Смирнова.

— Очень приятно, — говорит Ольга. — Слышала, ваша дочь выиграла олимпиаду и теперь поступит в медицинский без экзаменов. Поздравляю.

— Спасибо.

Ответ жены безупречно вежлив и холоден.

— Моя старшая только в шестой класс переходит, а уже решила стать учительницей, — продолжает Ольга. — Не знаю, откуда такая смелость. Видит, как я с тремя управляюсь, и всё равно хочет работать с детьми.

— Дети часто меняют планы, — отвечает Марина.

— Это точно. Младший вчера хотел быть пожарным, сегодня — котом.

Ольга смеётся. Не громко, но продавщица и старушка в очереди тоже улыбаются. Её смех не требует разрешения и не просит внимания — просто возникает, как солнечный блик.

— Мне пора, — говорит она. — Дети дома, а Алёшка за пять минут способен разобрать шкаф на запчасти. До свидания, доктор. До свидания, Марина Сергеевна.

Она уходит с пакетами. Я смотрю ей вслед дольше, чем следовало бы.

— Красивая, — произносит Марина.

— Кто?

— Не прикидывайся.

Мы продвигаемся к кассе. Марина больше не рассказывает про школу.

На обратном пути она молчит до самой калитки.

— Ты её давно знаешь?

— Несколько раз видел. Она с детьми обращалась.

— И часто обращается?

— Марин, я врач. Ко мне люди обращаются.

— Не все смотрят так, будто ты единственный мужчина на земле.

— Она нормально разговаривала.

— А ты нормально смотрел?

— Как я смотрел?

— С интересом.

В её голосе нет истерики, только уверенность человека, который давно изучил предмет и теперь обнаружил новое свойство.

— Ты выдумываешь.

— За двадцать пять лет я ни разу не видела, чтобы ты так смотрел на женщину.

— И как же «так»?

— Будто проснулся.

Слово бьёт точнее, чем обвинение.

— Она разведена, трое детей от разных мужчин, — продолжает Марина. — Такие всегда ищут спасителя.

— Ты её не знаешь.

— А ты, значит, уже знаешь?

— Я этого не говорил.

— Зато защищаешь.

— Я не люблю, когда человека судят по слухам.

— Нет, Лёш. Ты не любишь, когда я говорю то, что ты сам не хочешь признавать.

Она открывает калитку и идёт к дому, не оглядываясь.

Вечером приезжают гости. Лида приносит салат, Валерий — бутылку домашней настойки, Сергей сразу проверяет, почему скрипит калитка. Катя выходит в новом платье, все ахают и требуют показать фотографию протокола олимпиады.

Первые полчаса я действительно рад. Смотрю на дочь, слушаю тосты, вспоминаю, как носил её на плечах и боялся уронить. Катя смеётся, терпеливо принимает советы от людей, которые последний раз учились до её рождения.

Катя показывает гостям медаль и фотографию списка. Лида Петровна просит встать рядом с родителями — «для семейного архива». Мы с Мариной становимся по обе стороны дочери. Сергей долго ищет нужную кнопку на моём фотоаппарате, потом снимает нас несколько раз.

— Лёш, обними жену, — командует он. — Вы как на паспорт фотографируетесь.

Кладу ладонь Марине на плечо. Она не отстраняется, но тело под пальцами остаётся напряжённым. Катя обнимает нас обоих и улыбается так широко, что я тоже улыбаюсь. На снимке, наверное, получится счастливая семья. Фотография не покажет, что мы почти не касаемся друг друга.

Марина приносит торт. Верхний корж всё-таки подгорел по краям, и она всю дорогу до стола прячет его под кремом.

— Мам, он прекрасный, — говорит Катя.

— Ты ещё не пробовала.

— Потому и прекрасный.

Все смеются. Марина тоже — коротко, неожиданно. Я смотрю на неё и вспоминаю, как в общежитии она пекла пирог в общей духовке. Тогда тесто вытекло на противень, сработала пожарная сигнализация, а мы ели обгоревшие куски на лестнице и не могли остановиться от смеха.

— Помнишь пирог на третьем курсе? — спрашиваю.

Марина замирает с ножом.

— С яблоками?

— Скорее с углём.

— Ты съел четыре куска.

— Был влюблён.

Она не отводит глаз. На секунду между нами возникает что-то старое и понятное. Потом Валерий требует разрезать торт, Сергей включает музыку, момент проходит.

Позже Катя приглашает нас танцевать. Мы с Мариной отказываемся, но дочь тянет обоих за руки. Втроём кружимся по двору под песню, которую никто не выбирал. Лида хлопает, Сергей снимает видео. Марина смеётся уже по-настоящему.

Если бы вечер закончился на этом, я, возможно, решил бы, что всё ещё можно вернуть одним хорошим праздником. Но музыка замолкает, Катя уходит переодеваться к подругам, и мы снова остаёмся взрослыми людьми, которым нечего сказать друг другу без общей задачи.

Потом разговор расползается на цены, политику и чужие болезни. Валерий уверяет, что от давления помогает только коньяк. Я спорю, Сергей подливает ему ещё.

— Лёш, ты невесёлый, — замечает брат Марины. — Пей за племянницу.

— Я за рулём.

— Куда ты сегодня поедешь?

— В больницу могут вызвать.

— Вечно тебя могут вызвать, — бросает Марина.

Лида пытается перевести разговор:

— Катенька, а женихи в медицинском красивые?

— Я ещё не видела ни одного.

— Увидишь. Главное — врача выбирай, чтобы семья при деле была.

— Я пока учиться собираюсь.

— Все так говорят.

Катя смотрит на часы. Я киваю: договор есть договор.

— Мам, пап, я пойду к девочкам.

— Посиди ещё, — просит Марина.

— Мы договаривались.

— Конечно, иди, — говорю я.

Жена провожает дочь взглядом.

— Все разбегаются.

— Она не разбегается. Она живёт.

— А мы, значит, не живём?

Вопрос звучит тихо, но Сергей замолкает. Лида начинает слишком старательно раскладывать торт по тарелкам.

— Марин, не сейчас.

— А когда? Ночью, когда ты снова уйдёшь лечить чужих людей? Или в магазине, когда встретишь очередную несчастную женщину?

— Давайте не будем при гостях, — говорю сквозь зубы.

— Правильно, — вмешивается Сергей. — Семейные дела дома решают.

— Мы и так дома, — отвечает Марина.

Праздник после этого быстро заканчивается. Лида с Валерием уходят первыми. Сергей задерживается у калитки, молча смотрит на меня, но ничего не говорит.

Когда остаёмся вдвоём, Марина начинает убирать со стола. Я собираю бокалы.

— Ты специально устроила сцену?

— Сцену устроил ты. Я только заметила.

— Что заметила? Я поздоровался со знакомой.

— Ты весь вечер был не здесь.

— Устал.

— Хватит этим словом закрывать всё подряд.

Она ставит тарелки в мойку. Руки у неё дрожат.

— Ты её хочешь?

— Марина.

— Ответь.

— Я видел её два раза.

— Это не ответ.

Я тоже ставлю бокал, слишком резко. Хрусталь звякает о столешницу.

— Не знаю, что ты хочешь услышать.

— Правду.

Правда состоит не в том, что я хочу Ольгу. Я почти её не знаю. Правда в другом: её смех запомнился мне, а смех собственной жены — нет. И это пугает сильнее любой измены, которой ещё не было.

— Мне понравилась живая женщина, — говорю наконец. — Вот и всё.

Марина бледнеет.

— А я, значит, мёртвая?

— Я не это сказал.

— Именно это.

Она снимает