Помни, что ты моя - Ольга Люм

— Меня зовут Артём Викторович. Для тебя — просто Артём. Мы женаты три года. — Он говорил, как диктует секретарше сухие факты для справки. — Ты упала на улице, ударилась головой. Тебя привезли сюда. Мне позвонили из больницы как твоему экстренному контакту. Вот и вся информация, которой ты, по-твоему, не располагаешь.

Каждое слово било по мне, как молоток. «Артём». Ничего. «Три года». Пустота. «Экстренный контакт». Чужая, страшная реальность.

— Я… не верю, — прошептала я.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно.

— Это ничего не меняет. Документы в порядке. Больничная карта, паспорт… всё рядом, в твоей сумочке. Можешь проверить, когда оклемаешься. — Он взглянул на свои дорогие часы, едва заметный жест нетерпения. — Мне пора. Дела. Завтра приеду снова. Надеюсь, к тому времени ты примешь более адекватный вид и перестанешь разыгрывать эту мелодраму.

Он повернулся, чтобы уйти, взял перчатки. Его спина, прямая и непроницаемая, была хуже любого грубого слова. Это была стена. Стена, отгораживающая меня от мира, в котором, оказывается, у меня есть муж. Красивый, властный, холодный и абсолютно чужой.

— Подождите! — крикнула я ему вслед, собрав последние силы.

Он обернулся у двери, бровь вопросительно поползла вверх.

— Да?

— А я… — голос дрогнул. — А как меня зовут?

На его лице впервые появилось что-то похожее на искреннее изумление. Он замер на секунду, изучая меня, будто пытаясь уловить малейшую фальшь в этом вопросе. Потом губы его снова сложились в ту же безжизненную улыбку.

— Тебя, дорогая, — сказал он с ледяной отчетливостью, — зовут Алина. Алина Артёмовна. Моя жена.

И он вышел, бесшумно закрыв за собой дверь.

Я осталась одна. С этим именем, которое висело в тишине чужим, тяжелым колоколом. Алина. Я повторяла его про себя, шептала, пыталась ощутить отзвук, узнавание. Ничего. Только холод. Холод от его взгляда, холод от белых стен, холод, идущий изнутри, из той чёрной дыры, где должны были быть мои воспоминания.

Я медленно подняла руки и посмотрела на них. Незнакомые руки. На безымянном пальце левой руки, которую я до сих пор не замечала, тускло блеснуло широкое обручальное кольцо из белого золота с какими-то мелкими, острыми камнями. Оно было тяжёлым и неудобным. Я попыталась стянуть его. Оно не поддавалось, застряв на суставе. Я дернула сильнее, почувствовав боль в пальце и странное, паническое отвращение к этому куску металла. Но оно сидело прочно, как кандалы.

Я сжала руки в кулаки, прижала их к вискам и закрыла глаза, пытаясь хоть что-то, хоть обрывок увидеть. Лицо этого… Артёма. Наш дом. Что-то. Любовь? Ссору? Привычку?

Но за веками была только тьма. И в этой тьме, отчетливо, как приговор, звучали его последние слова: «Всё останется так, как было».

Что было? Чего он ждал от меня? Чего я, эта Алина, хотела добиться? И почему в его голосе, когда он говорил об «удобной» амнезии, было столько горечи и… презрения?

Слабость снова накатила, но теперь она была другой — не физической, а душевной, всепоглощающей. Я лежала и смотрела в потолок, по которому плясали отблески фонарей с улицы, и чувствовала себя не человеком, а пустой скорлупой, в которую кто-то поместил чужую, страшную жизнь. И этот кто-то, этот красивый, жесткий мужчина с глазами зимнего неба, только что вышел за дверь. И он сказал, что вернется завтра. За своей женой. За Алиной.

А я не знала, где кончаюсь я и начинается она. И что я буду делать, когда он вернётся.

Глава 4

Мысль о нём, о его возвращении, висела надо мной тяжёлым, незримым грузом. Я была уверена, что от этого холодного ужаса, от этой каши в голове и боли, я не усну вовсе. Но тело, измученное травмой, взяло своё.

Весь следующий день прошёл в странном, замедленном ритме, как будто я наблюдала за собой со стороны. Утро началось с процедур: медсестра, щадящие уколы, завтрак, который я едва тронула из-за подкатывающей тошноты. Потом пришёл доктор — тот самый, спокойный и внимательный. Но сегодня его визит был другим. Он принес с собой папку и настроение серьёзного исследователя.

— Давайте проверим, как там наша память, — сказал он, усаживаясь на табурет рядом.

Сначала были простые вопросы. Моё имя? Я, после вчерашнего, неуверенно выдохнула: «Алина». Дата рождения? В голове — пустота. Я зажмурилась, пытаясь нащупать хоть что-то. И вдруг, как будто из-под толстого слоя ваты, проступила дата. Я произнесла её, не веря себе. Доктор кивнул и записал. Материнское платье… какое оно было в детстве? И тут, неожиданно, перед внутренним взором всплыл не образ, а запах — сладкий, пыльный запах фиалок и старого бархата. Я описала его, и доктор снова кивнул.

Он показывал картинки — обычные предметы, лица незнакомых людей, просил назвать их через пять минут. Я справлялась, но каждое усилие мысли отзывалось тупым ударом в висках. Потом были вопросы о вчерашнем дне, о том, что я ела на завтрак, имя медсестры. Здесь было хуже. Всё путалось, накладывалось одно на другое.

Но кое-что странное начало происходить. Пока я напрягала извилины, пытаясь вытащить ответы, в щелях между «правильными» фактами стали всплывать другие обрывки. Не связанные с тестами. Мгновения. Яркие, как вспышки.

Запах кофе и дорогой кожи в салоне автомобиля. Окно, за которым мелькают огни ночного города. Чувство пустоты и лёгкой тошноты, но не от болезни, а от чего-то другого.

Зеркало в золотой раме. В нём — отражение девушки в тёмном платье. Это я? Её глаза — мои глаза — полны слёз, но лицо абсолютно спокойное, почти каменное. И кто-то сзади поправляет прядь волос на моём плече. Холодные пальцы.

Звук хлопающей двери. Громкий, окончательный. И тишина после, такая густая, что ею можно подавиться. Я стою посреди огромной, холодной комнаты и смотрю на свои руки.

Это были не воспоминания в полном смысле. Это были ощущения, вырванные из контекста, без начала и конца. Как обгоревшие страницы из книги, которую я никогда не читала. Но они были моими. Я чувствовала это кожей, нутром. Они были наполнены такой плотной, почти осязаемой эмоциональной памятью — тоской, обидой, ледяным спокойствием, — что от них мутило сильнее, чем от лекарств.

Голова после всех тестов раскалывалась нестерпимо. Боль была теперь двойной: привычная, тупая, от удара, и новая, острая — от попыток пробиться сквозь туман к этим обжигающим осколкам прошлого. Весь мир казался затянутым грязноватой дымкой, звуки доносились как из-за толстого стекла.

Когда доктор наконец закрыл папку, я, превозмогая тошноту, спросила:

— И что? Что