Не та жена. Новые ростки после измены - Аглая Северская

Марина посмотрела на прозрачные стаканы с черенками — на тонкие белые ниточки корней, которые она вырастила с абсолютного нуля.

— Да, — твёрдо произнесла она. — Буду.

Она медленно положила трубку на стол и долго стояла у залитого зимним светом окна, не в силах пошевелиться.

Значит, Следственный комитет уже вплотную занимался Игорем.

Значит, тучи над его блестящим строительным бизнесом сгустились задолго до того, как она случайно увидела злосчастное сообщение от Лерочки. Пока она верила в сказку про «семейное счастье», ставила подписи на бумагах и планировала новые протоколы ЭКО, вокруг них разворачивалась катастрофа, о которой она даже не подозревала.

Не хотела подозревать. Привыкла закрывать глаза.

Марина дрожащими пальцами схватила телефон и мгновенно набрала номер Светланы Юрьевны.

— Мне только что звонили из Следственного комитета, — произнесла она, едва адвокат взяла трубку. — Завтра в десять утра. Вы сможете поехать со мной?

Глава 3

Светлана Юрьевна Соколова — адвокат, не родственница, просто совпадение фамилий которое Марина отметила про себя и решила что это либо хороший знак либо плохой, а скорее всего никакой — принимала в офисе на Таганке, на четвёртом этаже старого здания с высокими потолками и окнами которые явно не мыли с лета.

Марина приехала на десять минут раньше и эти десять минут просидела в приёмной на жёстком стуле, разглядывая дипломы в рамках на стене. Их было семь штук. Она пересчитала дважды — не потому что не доверяла, просто нужно было куда-то девать глаза и руки. Руки она в итоге сложила на коленях и стала смотреть в окно на узкий московский двор где дворник в оранжевом жилете сгребал листья точно так же как дворник у её дома — методично, без злости, снова и снова.

Она думала о том, что позавчера утром её жизнь была одной. Сейчас она другая. И самое странное — она не могла точно сказать когда именно это случилось. Не когда читала переписку. Не когда Игорь сидел напротив и объяснял. Раньше. Может быть, намного раньше — просто она не смотрела в ту сторону.

— Марина Андреевна? — Секретарь — молодая, с аккуратным пучком — открыла дверь. — Светлана Юрьевна ждёт.

Адвокат оказалась женщиной лет пятидесяти пяти. Не такой какой Марина её представляла — она ожидала чего-то острого, быстрого, с цепким взглядом. Светлана Юрьевна была плотной, спокойной, с короткой стрижкой и очками на цепочке которые она не носила на носу а держала в руке, постукивая ими по столу пока думала. Кабинет у неё был рабочим — стопки папок, стикеры на мониторе, на подоконнике одинокий кактус в треснутом горшке который явно никто давно не пересаживал.

Марина посмотрела на кактус и почувствовала к нему что-то вроде солидарности.

— Садитесь, — сказала Светлана Юрьевна. Не присаживайтесь — именно садитесь, без этой гостиничной мягкости. Марина села. — Рассказывайте.

— С чего начать?

— С того что считаете важным.

Марина смотрела на женщину напротив и думала: с чего? С переписки? С ЭКО? С того как подписывала документы не читая потому что Игорь говорил бухгалтерия, срочно, не вникай? С пятнадцати лет в которых всё было ровно и тихо и она принимала эту тишину за счастье?

— Мой муж, — начала она, — ведёт бизнес. Я в нём не участвовала. Он приносил документы — я иногда подписывала. Он говорил что это стандартно, я верила. — Пауза. — Теперь оказывается что это не совсем стандартно.

Светлана Юрьевна слушала, не перебивая. Постукивала очками по столу — раз, раз, раз — равномерно, как метроном.

— Что именно вы подписывали?

— Я не знаю точно. Он не объяснял, я не спрашивала.

— Почему не спрашивали?

Марина открыла рот и закрыла. Потому что доверяла? Потому что не хотела лезть? Потому что он один раз сказал ты всё равно не поймёшь, это сложно — и она согласилась что да, сложно, и перестала спрашивать? Потому что пятнадцать лет рядом с человеком который умеет делать так, чтобы твои вопросы казались тебе же лишними?

— Не знаю, — сказала она наконец. Это была честная часть ответа.

Светлана Юрьевна посмотрела на неё поверх стола — внимательно, без осуждения, просто изучающе.

— Хорошо, — сказала она. — Давайте с документами. У вас есть доступ к его бумагам? Совместные счета?

— Счёт один общий. Но я им почти не пользовалась — у меня свой.

— Хорошо. Квартира на кого оформлена?

— На него. Куплена до брака.

— Машина?

— Моя. Тоже до брака, мамина была, переоформила на себя.

— Имущество нажитое в браке — есть что-то существенное?

Марина думала. Мебель? Техника? Растения — но это не имущество, это живое. Ремонт в квартире который она сама выбирала три года и который теперь остаётся в чужой квартире вместе со шторами которые она везла из Питера.

— Ремонт, — сказала она.

— Ремонт не имущество, — сказала Светлана Юрьевна.

— Я знаю.

Адвокат записывала что-то в блокнот. Писала быстро, не глядя на бумагу — выработанная годами привычка.

— Марина Андреевна, я должна вас спросить прямо. — Она подняла взгляд. — Вы знали о том чем именно занимался муж?

— Я знала что он занимается инвестициями. Общо — знала. Деталей — нет.

— И вы подписывали документы не зная деталей.

— Да.

— Это может быть проблемой.

Что-то холодное прошло по спине — не страх, что-то похожее на него, только менее честное. Страх хотя бы понятен. А это было что-то тупое и тяжёлое — понимание что она делала что-то не то, не зная что делает что-то не то, и теперь это не то будет иметь последствия.

— Какого рода проблемой? — спросила она ровно.

— Зависит от того что именно вы подписывали. — Светлана Юрьевна отложила очки на стол. — Если там что-то связанное с движением средств — вас могут вызвать как свидетеля. В худшем случае — как лицо причастное.

— Я не причастна.

— Подпись говорит об обратном.

Марина смотрела на кактус на подоконнике.

Подпись говорит об обратном. Пятнадцать лет она была подписью под чужими решениями. Удобной, тихой, понятной подписью которая не задаёт вопросов.

— Что мне нужно делать? — спросила она.

Они говорили ещё час.

Светлана Юрьевна объясняла — про развод, про имущество, про то что называется разделом и что в их случае делить почти нечего, и это одновременно хорошая и плохая новость. Хорошая — потому что просто. Плохая — потому что пятнадцать лет, а в итоге: её машина, её вещи, её горшки с растениями и ничего совместного которое стоило бы делить.

Марина слушала и