Двойная жизнь училки - Женя Черняк

Она прошла на кухню, поставила чайник. Руки дрожали, и она с трудом удержала чашку, когда наливала воду.

— Почему всё так сложно? — прошептала она, присаживаясь за стол.

За стеклом шёл дождь. Капли стекали по стеклу, рисуя причудливые узоры, словно пытались что‑то сказать.

— Может, и правда уехать? — размышляла она. — Начать заново. Без воспоминаний. Без боли.

26 глава

Пётр в очередной раз напился. Голова гудела, в груди клокотала злость. Злился на себя, на мир, на ту невидимую силу, что годами толкала его вниз, в эту вязкую трясину беспросветности. Он шатался по тёмным улицам, бормоча под нос обрывки фраз, то ругательств, то полузабытых строк из песен. В кармане звякали мелочь и смятая купюра, последнее, что осталось после вчерашних похождений.

— Надо… надо куда‑то… — он запнулся о бордюр, выругался и, ухватившись за фонарный столб, попытался собраться с мыслями. — В клуб. Туда. Где она…

Мысль об Анне, о её спокойном, чуть насмешливом взгляде, о том, как она умела одним словом остудить его буйный нрав, вдруг обожгла изнутри.

Он побрёл дальше, спотыкаясь о неровности асфальта. Город вокруг жил своей жизнью. Где‑то вдалеке смеялись люди, звенели бокалы, играла музыка, а для него всё превратилось в размытую картину, где цвета сливались в серые пятна, а звуки в глухой гул.

— Она не может так просто взять и уйти, — бормотал он, сжимая кулаки. — Это моя женщина. Моя!

Но в глубине души он понимал: нет, уже не его. И, возможно, никогда по‑настоящему и не была.

Клуб «Эклипс» сиял неоновыми огнями, будто остров в океане тьмы. У входа стояли два охранника, широкие, как шкафы, с каменными лицами и цепким взглядом. Пётр, покачиваясь, направился к ним.

— Эй, мужики, пустите… — начал он, но тут же закашлялся, едва не упав.

В руке он сжимал пятитысячную купюру как плату за вход, но в этот раз она не послужила для него входным билетом.

— Проходи, дядя, — холодно бросил один из охранников, не сдвинувшись с места. — Только не сюда. Сегодня не получится.

— Да вы… вы знаете, кто я⁈ — Пётр попытался выпрямиться, но ноги не слушались. — Я тут… я…

— Ты тут лишний, — перебил второй охранник. — Проваливай.

Ярость вспыхнула в нём, как спичка. Он рванулся вперёд, размахивая руками:

— Вы чё, охренели⁈ Я вам покажу, кто лишний!

— Спокойно, — первый шагнул навстречу, схватил его за рукав. — Уходи по‑хорошему. Сказал же, не сегодня. В таком виде не положено.

— Не положено⁈ — Пётр вырвался, толкнул охранника в грудь. — Да я вас…

Дальше всё смешалось: крики, хватка на плечах, удар, не сильный, но точный, сбивший его с ног. Он упал на мокрый асфальт, а сверху уже навалились, заломили руки, защелкнули наручники. Мятая купюра упала в лужу, и сверху её кто-то притоптал.

— Буйный, — хмыкнул один из охранников, отряхивая куртку. — Сейчас полиция подъедет.

— Полиция⁈ — Пётр рванулся, но хватка была железной. — Да вы…

Сирена разорвала ночной шум. Мигалки окрасили улицу в синий и красный. Двое в форме подошли, коротко перебросились фразами с охранниками, потом один склонился к Петру:

— Ну что, герой? Прокатимся?

— Я не… — начал Пётр, но его уже поднимали, вели к машине.

— Всё, всё. В отделении разберёмся.

Дверца захлопнулась. Машина тронулась, увозя его прочь от неоновых огней, от клуба, от Анны — от всего, что ещё недавно казалось хоть как‑то связанным с жизнью.

В салоне пахло пластиком и дезинфекцией. Пётр смотрел в окно, на мелькающие фонари, и вдруг почувствовал, как внутри что‑то ломается. Не злость, не обида, а что‑то глубже, древнее, похожее на пробуждение.

А в это время в гримёрной «Эклипса» царил привычный полумрак, пропитанный запахом пудры, духов и кофе. Анна сидела перед зеркалом, снимая макияж. Движения были медленными, почти ритуальными. Она смотрела на своё отражение, будто пыталась разглядеть там кого‑то другого, ту, кем она была раньше, до всего этого.

Рядом суетились подруги — Марина и Настя, две танцовщицы, с которыми она дружила уже третий год.

— Ань, ты чего такая тихая? — Марина поставила перед ней чашку горячего чая. — Опять он, твой студентик?

Анна молча покачала головой, провела пальцем по краю чашки.

— Нет. Не он. Кажется я… я решила уйти.

— Что⁈ — Настя замерла, держа в руках кисточку для ресниц. — С чего вдруг?

— Пора, — Анна наконец подняла глаза. — Я больше не могу жить так. Две жизни, два лица. Одно здесь, в этом блеске, другое там, в университете. И между ними целая пропасть.

— Но ты же любишь это место! — Марина села рядом, взяла её за руку. — Мы любим тебя. Зачем всё рушить?

— Потому что я больше не люблю себя в этой роли, — тихо сказала Анна. — Я устала прятаться, врать, бояться, что кто‑то узнает. Что кто‑то увидит меня и скажет: «Вот она, та самая преподавательница, что танцует по ночам».

Настя опустилась на стул напротив, скрестила руки.

— То есть ты хочешь всё бросить из‑за страха?

— Не только, — Анна вздохнула. — Ещё из‑за него. Из‑за Кирилла. Он… он пожертвовал всем, чтобы спасти меня. А я сижу тут, крашусь, танцую, будто ничего не случилось. Это несправедливо.

— Он сам выбрал этот путь, — напомнила Марина. — Ты не обязана расплачиваться за его решение.

— Обязана, — твёрдо сказала Анна. — Потому что если я не изменюсь, если не попробую жить честно, то всё, что он сделал, окажется напрасным. Я не хочу быть той, из‑за кого ломаются жизни.

Настя молчала, потом тихо спросила:

— И что дальше?

— Не знаю, — Анна улыбнулась. — Но я хочу попробовать. Перевестись в другой город, найти работу, где не придётся скрывать, кто я. Начать с чистого листа.

— Без нас? — Марина сжала её пальцы. — Без этого места? Без всего, что мы построили вместе?

— Без этого, — подтвердила Анна. — Но не без вас. Вы навсегда мои подруги. И я надеюсь, мы останемся на связи.

Марина вздохнула, прижалась к ней плечом.

— Ты всегда была самой сильной из нас. Даже когда сама в это