Ассистент Дьявола - Валентина Зайцева

— Обещаю, мамочка, — торжественно кивнула она, тут же обвивая меня тонкими ручонками и крепко прижимаясь.

Я быстро поцеловала её в тёплый лобик, нежно отстранилась и повторила:

— Люблю тебя больше всего на свете.

— И я тебя люблю, — весело рассмеялась она, посылая мне воздушный поцелуй.

— Позвони мне сразу же, если что-то случится, — беззвучно проговорила я одними губами, глядя на Матвея.

— Будет сделано, командир, — так же беззвучно ответил он, отдавая мне шутливую честь.

Я медленно выпрямилась, послала дочери ещё один воздушный поцелуй и решительно пошла прочь. Я изо всех сил игнорировала любопытные взгляды, которые люди продолжали бросать мне вслед, пока спешила обратно к лифтам.

Единственное, о чём я сейчас думала, пока лифт плавно поднимался всё выше и выше, — мой тщательно продуманный план добиться долгожданного увольнения от Михаила Сергеевича. Первый этап этого плана — методично изводить его своим поведением, внешним видом и опозданиями, пока он просто не сможет больше меня терпеть рядом с собой.

Никто не мог сказать, что я не пыталась быть милой и приятной с этим невероятно холодным человеком. На свою самую первую зарплату я купила ему очень яркую керамическую вазу ручной работы. Она должна была немного скрасить его мрачный, депрессивный кабинет, но я больше никогда эту вазу не видела. Видимо, он просто выбросил её в мусорку.

Над одной из огромных зеркальных стен замигал яркий красный неоновый указатель с цифрами «33». Двери лифта бесшумно открылись, и я решительно вышла на знакомый этаж.

Сердце бешено колотилось о грудную клетку, словно пытаясь вырваться наружу, а нервное дыхание участилось до опасного уровня по мере моего приближения к ненавистному кабинету. Я чувствовала, как ладони стали влажными.

По тщательным подсчётам Михаила Сергеевича, которые он наверняка вёл в специальной таблице, я никогда раньше не опаздывала больше, чем на какие-то жалкие пятнадцать секунд. Он помнил всё.

Рыжие яркие пряди в моих пшеничных волосах были для него словно красная тряпка для разъярённого быка на корриде.

Бешеный ритм сердца только ещё больше участился, когда неожиданно зазвонил мой телефон. Резкая мелодия заставила меня вздрогнуть.

На экране зловеще горело имя контакта — «Сатана».

Я замерла как вкопанная прямо перед высокими тонированными дверями кабинета дьявола и, нервно отклоняя входящий вызов дрожащим пальцем, прошептала себе под нос как заклинание:

— Отклонить. Отклонить. Отклонить.

Я нервно расправила мешковатую футболку над короткими шортами, глубоко вдохнула и решительно толкнула тяжёлую дверь.

Михаил Сергеевич медленно поднялся со своего массивного кожаного кресла, едва я переступила порог и вошла в просторную комнату.

Мой взгляд невольно пополз вверх вслед за ним из-за нашей значительной разницы в росте, а я стояла на месте, вызывающе задрав подбородок и пытаясь выглядеть уверенно.

Его безупречная белая рубашка была небрежно закатана по мускулистым рукавам, обнажая мощные предплечья с проступающими венами. Чёрный шёлковый галстук был слегка ослаблен и небрежно завязан. Словно он раздражённо дёрнул за ткань в какой-то момент, и теперь галстук свободно болтался на его широкой груди.

У меня внезапно закружилась голова от этого вида. Мой непослушный язык категорически отказывался слушаться мозг, который настойчиво приказывал хоть что-нибудь сказать первой.

— Отклонить? — его низкий голос прозвучал абсолютно бесстрастно, словно он обсуждал квартальный отчёт, а не наше с ним противостояние. — Я ранен, Екатерина Петровна.

Я бы, наверное, рассмеялась в голос, если бы это сказал кто-то другой. Но Михаил Сергеевич никогда не шутил. Вообще. Даже когда все нормальные люди позволяли себе хоть каплю юмора, он оставался серьёзным, как памятник на площади.

Он не упомянул мой наряд вслух, но я прекрасно знала, что он заметил эту комбинацию коротких шорт и хлопковой футболки. Его потемневший взгляд неспешно скользнул по моим голым ногам и задержался там на несколько долгих секунд, прежде чем он резко отвёл глаза в сторону и нервно провёл широкой ладонью по щетинистой челюсти. Жест выдавал его больше, чем любые слова.

— Вы опоздали на одну тысячу восемьсот пятьдесят две секунды, — прорычал он хрипло, и в его голосе слышалось плохо скрываемое раздражение.

Я уставилась на него в немом шоке, не в силах поверить своим ушам. Он снова это сделал. Снова посчитал секунды моего отсутствия, как будто у него в голове встроен хронометр, который работает исключительно для того, чтобы фиксировать моё каждое опоздание. Кто вообще так делает? Какой нормальный человек считает секунды?

Его потемневшие глаза цвета холодной стали пронзали меня насквозь через всю просторную комнату, и я никак не могла отделаться от странного ощущения, что нахожусь под микроскопом. Что я безраздельно завладела его вниманием, и он видит меня насквозь, до самых потаённых мыслей.

— Уже одна тысяча восемьсот пятьдесят три, — заметила я с нервным, слегка истеричным смешком, пытаясь хоть как-то разрядить напряжённую атмосферу.

Михаил Сергеевич не оценил моего юмора. Даже бровью не повёл. Просто продолжал сверлить меня этим тяжёлым взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь пол.

— Где вы были? — рявкнул он требовательно, и в его голосе прозвучали нотки, не терпящие возражений.

Этот человек понятия не имел, какие трудности несёт с собой раннее утро с почти шестилетней девочкой. Он никогда не пытался накормить упрямого ребёнка завтраком, не одевал вырывающуюся Машу, не заплетал непослушные косички, пока она крутится волчком. Не то чтобы он был когда-либо женат или вообще хотел детей. Судя по всему, личная жизнь для него — пустой звук.

— Гуляла, — полупризналась я уклончиво, потому что это было почти правдой. Почти.

— Гуляли? — грозно переспросил он, и его голос упал на октаву ниже.

— Человеку положено шестьдесят минут физической активности в день, Михаил Сергеевич, — парировала я невозмутимо, вызывающе пожимая плечами. — Не то чтобы вы хоть что-нибудь об этом знали. Вы же практически не отрываетесь от своего кресла. Я вообще иногда думаю, что вы тут живёте.

Он сузил глаза до опасных щёлочек, внимательно разглядывая меня, всё ещё застывшую в дверном проёме с видом провинившейся школьницы. Я просто стояла неподвижно и смотрела в ответ, отказываясь первой опустить взгляд. Это было какое-то безмолвное противостояние, из тех, что случаются между нами каждый божий день.

Из широкой груди Михаила Сергеевича вырвался хриплый, недовольный звук, похожий на рычание крупного хищника, и он медленно опустился обратно в своё массивное чёрное кожаное кресло. Оно тихо заскрипело под его весом.

—