Наблюдай за мной - Тахира Мафи

я отправился в Ковчег. Я думал, что, по меньшей мере, возвращение домой живым вызовет некоторое уважение, если не откровенное восхищение за выживание в невыживаемом. Вместо этого, похоже, я всё ухудшил.

Они никогда не дадут мне этого забыть.

Когда я наконец догоняю Уорнера в коридоре, он не останавливается. Он даже не замедляется.

Он лишь бросает на меня взгляд и говорит: — Идиот.

— Мне жаль... Слушай...

— Ты извинишься.

— Я извинился, — говорю я, подстраиваясь под его шаг. — Я извиняюсь. Я извинился перед всеми...

— Ты извинишься перед Джульеттой. Ты сделаешь это сегодня. Ты будешь сидеть с ней столько, сколько она захочет, и ты не будешь рассказывать ей истории о том, как тебя взорвали с дерева или как у тебя вырезали органы. Ты никогда больше не сделаешь с ней такого. — Он внезапно останавливается, поворачивается ко мне лицом. — Ты понимаешь меня? Ты никогда, никогда больше не сделаешь ничего настолько тупого, или я клянусь тебе, Джеймс, ты будешь жить, чтобы пожалеть об этом.

Я опускаю глаза на свои ботинки, на отполированные бетонные полы под ногами. В этот момент я чувствую больше вины, чем страха. Я знаю, о чём на самом деле его гнев. Я знаю, как сильно он меня любит, даже если он признал это всего один раз, по умолчанию, когда Джульетта пыталась помирить нас в споре и сказала: Ладно, достаточно — вы двое любите друг друга, и Уорнер не стал её поправлять.

Этот человек практически вырастил меня.

Я люблю Адама до смерти, но когда мы свергли Восстановление и он решил, что хочет тихой, нормальной жизни — я отправился прямо к Уорнеру. В то время он был братом, которого я едва знал, тем, кого я только что встретил.

Я попросил его взять меня.

В одиннадцать лет я даже не понимал масштабов того, о чём просил; я просто знал, что не хочу тихой, нормальной жизни. Я только что обнаружил, что у меня есть способность к исцелению; я только что обнаружил своё семейное наследие; и было больше, чему я хотел научиться, больше, кем я хотел стать. Я знал, что не смогу достичь своих целей с Адамом, потому что даже тогда я понимал разницу между моими братьями.

Адам хотел мира. Уорнер хотел справедливости.

Но я понял в юном возрасте, что нельзя добиться мира, не обеспечив справедливость; и когда ты живёшь под тиранией, нельзя обеспечить справедливость без насилия. Я не хотел жить пассивной жизнью. Кроме того, я не был слепым. Я видел, как мир смотрит на Уорнера: с тем благоговением и страхом и уважением, о которых я всегда мечтал. Он упорно трудился для такой власти, проживая пугающую и побуждающую жизнь, которая заставляла меня думать, что он неуязвим.

Я хотел быть им.

Уорнер и Джульетта без колебаний взяли меня в свой дом. Они были молодожёнами, погружёнными в хаос послереволюционной эпохи, пытаясь перестроить изуродованный мир, но они никогда не заставляли меня чувствовать себя обузой. В детстве Адам был слишком занят борьбой за нашу жизнь, чтобы быть рядом в моём детстве; я проводил большую часть времени в одиночестве, защищая себя, живя полусиротским существованием. В отличие от этого, Уорнер редко выпускал меня из виду. Он взял меня под своё крыло, обучая и тренируя меня. Перестраивая меня. И в силу жизни в его доме я видел проблески его, в которые большинство людей не поверит. Более мягкие версии его; смеющиеся версии. Любящие версии.

Сейчас всего этого нет. Сейчас он — неуязвимый щит. Стена изо льда.

Он расстроен.

— Итак, э-э, как она? — спрашиваю я пол. — Врачи всё ещё беспокоятся?

Я слышу, как он вздыхает. Он переминается, его ботинки отворачиваются от меня. — Ей лучше, — тихо говорит он. — Теперь, когда ты дома.

— Я пойду к ней сейчас, — говорю я, поднимая взгляд. — Я отправлюсь в дом прямо сейчас...

— Ты пойдёшь, — мрачно говорит он, — когда я закончу с тобой.

Я открываю рот. Закрываю. Пробую снова. — Что это значит?

Он снова начинает идти. — Это значит, у нас ещё много дел до конца дня.

— Погоди... что происходит? — Я бросаюсь за ним, мои шаги эхом разносятся по отполированному бетонному коридору. — Куда мы идём?

— Сделай смелое предположение, — сухо говорит он.

— Почему ты просто не ответишь на мой вопрос?

— Почему ты задаёшь так много вопросов? — парирует он.

— Для ясности, — говорю я. — С какой ещё стати я бы задавал вопросы?

— Твоя самоуверенность изнуряет.

— Самоуверенность? Ты думаешь, я самоуверен, потому что хочу знать, что мы делаем, прежде чем мы это делаем?

— Да.

— Это безумие...

— Джульетта избаловала тебя.

— Ты избаловал меня, — отстреливаюсь я.

— Заткнись.

Теперь я улыбаюсь, легко поравнявшись с ним. Я смотрю на Уорнера краем глаза, гадая, будет ли он ругать меня ещё больше, но нет. Странно. Однажды, будучи ребёнком, я уронил стойку с гирями себе на руку, сломав её в двух местах, и его злой (паникующий) тирад длился час. Эта речь длилась всего несколько минут.

И тогда меня осеняет:

— Ты даже не так уж зол, да? — говорю я, и моё настроение поднимается. — Ты на самом деле немного впечатлён мной, да?

Уорнер не смотрит на меня.

— Да, да? — Теперь я возбуждён. Напряжение ослабляет мои плечи. Моя улыбка расширяется. — Ты думаешь, я потрясающий. Ты думаешь, я гений, потому что вернулся живым...

— Я думаю, ты идиот, — резко говорит он. Он останавливается перед закрытой дверью, бросая на меня предупреждающий взгляд. — Ты думаешь, возвращение живым — это повод для гордости? Ты думаешь, смерть — худшее, что может с тобой случиться? Умереть — легко. Выносить собственную боль — это милость. Ад — это когда тебя заставляют оставаться в живых, наблюдая, как твои враги забирают того, кого ты любишь — пытают того, кого ты любишь, — пока ты бессилен спасти их. Иногда мы молимся о смерти, Джеймс. Иногда выбраться живым хуже, чем смерть.

Это немедленно убивает улыбку на моём лице.

— Но это, — говорит Уорнер, приглушённо, пока достаёт что-то из кармана, — возможно, интересный результат времени, проведённого тобой на острове.

Он поднимает маленький синий чип, который я вырвал из белки. Уже не окровавленный. Он явно его изучал.

Мне удаётся осторожная улыбка. — Так... я справился хорошо?

— Ты доставил наёмницу Восстановления прямо в эпицентр сопротивления, предоставив ей доступ к каждому высокопоставленному лидеру оппозиции. Ты привёл её сюда без раздумий, даже не проверив на скрытое оружие...

— Я проверял, на самом деле, — торопливо говорю я. — Я обыскал её...

— Ты обыскивал у неё