Давай знакомиться, благоверный… - Эллина Наумова

Но на первые занятия ходила исхудавшая, бледная и грустная, явно контрастируя с отъевшимися на радостях избавления от экзаменов сокурсницами. Одна даже сострила: «Бедняжку, несмотря на истощение, не взяли в модели. Потянула только филфак». «Дура», – подумала в ответ гордая страданиями худышка. Она не собиралась ничего говорить вслух. И неожиданно сказала: «Ты всерьез полагаешь, что филфак – это прибежище девушек со второй и третьей степенью ожирения. У тебя первая, и очень хотелось казаться стройной на их фоне. Поэтому я, без лишнего веса, раздражаю. Да?» Неожиданно вывернувший из-за угла парень с их курса тихо, но откровенно рассмеялся. И полюбопытствовал:

– Девочки, вы из Москвы или из предместья?

Толстушка фыркнула и молча удалилась. Анджеле пробудившаяся вдруг способность огрызаться еще не надоела.

– Это главное для знакомства? Москва или область?

– Это – важное. Предместье для тебя – пригород, но не окраина столицы. Мне такая трактовка нравится. Потому что я живу на самой окраине, но в твоем понимании – москвич. Разреши представиться, Станислав Поливанов. Двадцать лет. Заранее отслужил в армии, все равно военной кафедры нет. А ты кто?

Слегка обескураженная топографическим пассажем жительница центра города назвала имя и фамилию.

– А почему ты не в настроении? Две недели учимся, все поголовно счастливы. Дома что-то не в порядке?

Тон был заботливым, парень – симпатичным и улыбчивым. Анджела ответила на вопрос:

– Наверное, да. Позавчера соседка попросила у меня луковицу. У нее был день рождения, какие-то гости припозднились, надо что-то там доготовить. Я с чистым сердцем дала ей пару корнеплодов. Через пять минут она принесла мне кусок именинного торта и очень этим растрогала. Все было прекрасно. Но сегодня девица вернула ровно две луковицы. Я не хотела брать, отбивалась, мол, буду теперь должна торт? Она вроде смутилась, заколебалась, но насильно сунула мне в руки пакет: «Нет, не отдавать занятое не положено». Я не успела ей объяснить, что не рассчитываю на возвращение всякой мелочи. Если нужно отдать, говорю сразу после того, как попросили. Если не сказала, значит, не надо меня смущать. Все стало плохо. Я не знаю, положено ли нести ей вечером десерт. Тоже бисквитный с кремом или можно песочный с вареньем? Нет, правда, если есть какие-то законы в этом соседском обмене… И, честно говоря, доведись мне занять у нее луковицу, соль, яйцо, что там еще в хозяйстве может временно отсутствовать, в голову не пришло бы отдавать. Это конец? На моей репутации поставлен крест? Пропащий я человек, раз коплю долги?

Поливанов снова рассмеялся. Анджела, кажется, неимоверно его забавляла. Но отозвался он серьезно:

– Ты, вероятно, по соседям никогда не бегала. Значит, хорошо живете. Радуйся. Поняла, что у заимствований есть свой этикет? Взяла – отдай не меньше. Но и не больше, иначе сочтут надменной. Теперь не опростоволосишься, если что. Еще один повод радоваться. А торт нести не стоит, ни куском, ни тем более целый. Ты его не просила, тебя угостили.

– Да, но получается, что угостили в благодарность за луковицы. И, вернув их, обременили этим угощением.

– Ну, так уж педантично подходить к человеческим взаимоотношениям нельзя. Соседка у тебя добрая, ответственная, крепко воспитанная, похоже, знававшей нужду бабушкой. Если уж так беспокоит ситуация, угости ее конфеткой при встрече.

– Почему бабушкой? Она сирота? – простодушно ужаснулась Анджела, восприняв как должное его осведомленность в тяготах соседки.

– Надеюсь, родители девушки живы, – осторожно предположил Поливанов. – В любом случае тебе лучше знать. А с бабушкой все просто. Кодекс взаимовыручки формировался бедностью. Картофелинами и морковками поштучно до зарплаты. Или до продуктовой карточки. Дала кому-то, не принесли на следующий день, свои остались без ужина. На войну похоже? Или сразу после? Значит, о старушке речь, она помнит.

– Так просто? – недоверчиво спросила Анджела.

– Да. Не обижайся, ладно? Ты гордая. Не хочешь никого унижать, но боишься, что унизят тебя. Учти, твоя соседка тоже гордая, хоть и просит луковицу, – закончил Станислав. И посмотрел на нее бестолково-влюбленными глазами. В них стояли изумление и восторг – чистые, не замутненные как мольбой о жалости, так и клятвой победить. И девушка интуитивно оценила этот уникальный для двадцатилетнего парня взгляд.

Они учились в разных группах, встречались на лекциях и нечастых мероприятиях, предполагающих общий сбор. Но мальчик, один из всего-то пяти на курсе, пользовался каждой минутой, чтобы встать или сесть рядом и говорить обо всем. Он ждал ее после занятий и провожал до метро. Тайно засовывал астры в рюкзак. Зависть девчонок сгущалась, едко клубилась вокруг Анджелы, но, к отчаянию источавшего «болота», не мешала ей видеть и дышать. Она вообще не догадывалась о том, что ей завидуют. Чему? Исчезновению из ее жизни Ивана? Про него никто не знал. Необыкновенному взгляду Станислава? Так он не столько радовал, сколько изводил. Почему-то возникало стойкое желание нагрубить Поливанову. Будет все то же обожание в честном взоре? Тогда нахамить, оскорбить, заставить его глаза выражать разочарование. «Кажется, я понимаю Марианну, – с тоской думала Анджела. – Утомительно не отвечать человеку на сильное чувство. Будто ты мелкое убожество, раз не можешь испытывать такое же».

Она уже собиралась рассказать ему про неудачу с актером и попросить оставить ее во тьме и тиши страданий. Но Станислав вдруг перестал болтать о своих армейских злоключениях, Серебряном веке русской литературы и истории университета. Ведомый каким-то наитием парень заговорил о своей семье. Родители – инженеры в «почтовых ящиках», оставшиеся не у дел. Отец вынужден был устроиться кладовщиком, но месяцами ждал зарплату. А у мамы не получалось челночить, дикарские рыночные нравы замордовывали до безумия. И она стоически учила роль «жалкой домохозяйки в панельной трешке». Сын искал любую ночную работу, пока безуспешно. «Но все это обычные житейские трудности, преодолеем, – улыбался он. – Ты оглянись, вслушайся. Какие перспективы, какая осень, какой вечер».

Анджела вняла сумбурному призыву и наполнилась умеренным оптимизмом. А утром соорудила из двух половинок батона, масла, ветчины и сыра гигантский бутерброд. Налила в термос сладкого чая. И после лекции сама позвала Станислава гулять, чем едва не обеспечила его ранним инфарктом. Цель была святая – накормить.

– Что ты, спасибо, я не голоден, – отказался было он.

– Я тоже. Но родители грозятся упечь меня на год в какой-то санаторий, если быстро, очень быстро, заметь, не наберу