Маркиза ДЭруа - Надежда Игоревна Соколова

Переутомленная произошедшими событиями, я уплыла в царство Морфея, едва голова коснулась прохладной шелковой подушки. Мне снилась та самая нахальная кузина, но уже не ядовитая и злая, а подобострастная и до тошноты любопытная. Во сне она совала мне свой веер и, идя со мной под руку по какому-то бесконечному розовому саду, допытывалась шепотом:

— Ну признайся, как тебе удалось заполучить такого именитого жениха? Он же герцог! Да еще и какой!

И мы, как две давние подружки, болтали о мужчинах, и ее зависть была таким плотным и сладким сиропом, что вплоть до пробуждения мне казалось, будто я чувствую его приторный вкус на губах.

Проснулась я со странным ощущением облегчения, будто переживший шторм корабль наконец вошел в тихую гавань. Я сладко потянулась, слыша, как хрустят позвонки, зевнула во весь рот и нехотя поднялась с постели. За окном уже светило солнце, окрашивая стены в теплые тона.

Так, ужин прошел. Что будет дальше?

А дальше, как это часто бывает в самый неподходящий момент, оказался визит родственников. Визит, к которому я не только не готовилась, но о котором даже помыслить не могла за завтраком, всего лишь полчаса назад наслаждаясь ароматным чаем и теплым круассаном.

Не успели мы вчетвером — я, Ричард, молчаливый Дарий и все еще бледная Эрика — закончить трапезу и подняться из-за стола, как в дверях обеденного зала возникла фигура дворецкого. Его обычно невозмутимое лицо, напоминавшее маску из отполированного мрамора, было красноречивым воплощением крайней степени служебного стресса. Я заметила, как мелко подрагивает его левый глаз, а пальцы были переплетены так туго, что костяшки побелели.

— Ваша светлость, — произнес он, и в его бархатистом баритоне слышалось легкое, но отчетливое апокалиптическое напряжение, — к вам… прибыли гости. Баронесса Жарина де Валенс… и ее… потомство.

Слово «потомство» прозвучало так, будто он сообщал о нашествии саранчи. Прежде чем я успела что-либо обдумать или спросить, в дверях появилась она сама. И за ней — вся ее орда.

Жарина была в нашем роду, как сказали бы на Земле, «притчей во языцех» и ходячей катастрофой. Она когда-то, давным-давно, вышла замуж по любви за малоземельного и бесталанного барона, родила от него несметное количество детей и теперь кочевала по всем более-менее состоятельным родственникам, выпрашивая то денег, то пристанища, вне зависимости от их желания и уровня доходов. Ее визиты всегда были стихийным бедствием, сравнимым разве что с ураганом, сметающим все на своем пути.

Сама она была бледной, усталой женщиной, чье лицо, должно быть, когда-то было миловидным, а теперь напоминало вылинявшую акварель. Она была облачена в безнадежно вышедшее из моды и чуть тесноватое в талии платье лилового цвета, на локтях которого проступали едва заметные, но узнаваемые для глаза потертости. Поверх него была наброшена потертая бархатная накидка цвета увядшей вишни, полученная явно с плеча одной из дальних родственниц и висевшая на ней мешком. Волосы Жарины, цветом напоминающие пшеничную солому, поблекшую на солнце, были собраны в неаккуратную прическу, из которой уже выбивались пряди, словно испуганные пауки. Но больше всего поражал ее живот — он был огромным, настораживающе большим даже для ее положения, твердым шаром, который она поддерживала снизу рукой, согнутой в запястье. Поговаривали, что она снова беременна, и на этот раз двойней, если не тройней. И, судя по тому, как она тяжело дышала, сделав всего несколько шагов, роды должны были случиться со дня на день.

А вокруг нее, словно рой тревожных пчел, копошились ее дети.

Старшие дочери, двойняшки Юлиса и Нарга, обе двадцати лет, были бледными, худыми копиями матери, словно выцветшие акварельные наброски с несовершенного оригинала. Их платья, хоть и чистые, были сшиты из дешевого, жесткого материала тусклого серо-голубого оттенка, а кружева на манжетах и воротничках были старательно, но много раз заштопаны. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, словно две испуганные овечки на рынке, а их пальцы, тонкие и беспокойные, безостановочно перебирали складки своих юбок. Они смотрели по сторонам с затаенным страхом и вечной, унизительной надеждой — а вдруг здесь, в этом богатом доме, за этим завтраком, найдется хоть один холостой дворянин, который смилуется над их безрадостной участью? Их не брали замуж из-за полного, абсолютного отсутствия хоть какого-то приданого, и эта мысль отпечаталась в их глазах вечной, тихой паникой.

Сын Остин, высокий, угловатый юноша лет семнадцати, стоял поодаль, прислонившись к косяку двери, демонстративно отгородившись от всей этой унизительной сцены. Его поза была кричаще небрежной, но в каждом мускуле чувствовалась зажатая пружина. Он смотрел на всех вокруг, включая и нас, мрачным, исподлобья взглядом, полным юношеской ненависти ко всему миру и его несправедливости. Его костюм, когда-то, видимо, темно-зеленый, теперь был вылинявшим и коротковат в рукавах, обнажая костлявые запястья, и на щиколотках, демонстрируя потрепанные шнурки грубых башмаков. В кармане его куртки угадывался объем книги — возможно, единственное его убежище.

А дальше шла лестница из младших детей разных лет и размеров — от девочки лет десяти, с двумя распускающимися косичками, которая с отчаянным видом пыталась пригладить свои непослушные волосы и стряхнуть пыль с подола, до карапуза лет четырех, упрямо сосущего палец, блестящий от слюны, и уставившегося на нас огромными, синими как незабудки, глазами, в которых застыл немой вопрос. И венчала это все пирамиду материнства самая младшая, Ярочка, которую на руках, как самую драгоценную и хрупкую ношу, держала одна из старших сестер. Девочке не было и двух лет, и она, увидев незнакомую обстановку и чужие лица, надула губки бантиком, ее брови поползли вверх, и она, глубоко всхлипнув, приготовилась разреветься на весь этот чопорный и враждебный мир.

Воздух в комнате, еще минуту назад наполненный тонкими, мгновенно наполнился густой симфонией их присутствия — шарканьем стоптанной обуви по полированному полу, сдержанным покашливанием, перешептыванием старших девочек, пытавшихся утихомирить младших, сопением малыша и тяжелым, почти свистящим дыханием самой Жарины, для которой каждый шаг, казалось, был испытанием.

Она сделала