Дочь врага. Невинность в расплату - Кэтрин Рамс

знал, где мы находимся. Марта. Поехал к ней и вытащил из неё правду. Это сделала она, из-за ревности. Ее я бросил прямо на глазах у ее мужа, который все понял. Этой женщины больше никогда не будет в моей жизни, я наконец-то расставил нужные приоритеты.

— Думаешь сработает? — спрашивает Давид, с которым мы сидим в машине уже вторые сутки. — Варшавский сделает, что угодно, чтобы сберечь свою жизнь.

— Мне все равно, если нужно будет, то отдам ему свою, главное Арину забрать, — говорю я напряжено. — Пообещай мне, что в случае провала, позаботишься о ней. Поможешь с жильём и найдешь достойного мужа.

Все может пойти не по плану, которого у меня по сути и нет. Мне просто нужно его убить, попробовать остаться в живых и забрать любимую.

— Э, нет, Камиль, это твоя женщина, ты с ней и разбирайся, не нужно на меня ее сваливать. Все пройдёт в лучшем виде. Мы ее вернём.

— Да. Вернём, — киваю.

Я заберу ее к себе в Сирию, когда покончу с ее отцом. Нас ждёт сытая, счастливая жизнь, я все для этого устрою.

— Вот он! — восклицает Давид, показывая пальцем на ворота из которых выезжает чёрный, тонированный автомобиль Паши.

Мы трогаемся с места вслед за Варшавским, проезжаем за ним около десяти минут, и когда оказываемся в лесистой местности, Давид начинает действовать, пока я проверяю патроны в пистолете.

— Не хочет сукин сын останавливаться! — рычит друг, начиная злиться.

— Если до следующего перекрёстка не остановится, то буду стрелять по колёсам, — предупреждаю о своих намерениях.

— А если твоя в машине?

Лучше бы ей там быть. Так будет проще ее забрать, если все умно провернуть.

— Она сильная, справится. Режь его! — приказываю я и Давид резко дергает рулём, почти врезаясь в машину врага и тот начинает сбавлять скорость и останавливается у обочины. — Вот так, черт возьми!

— Пошли заберём твою любимую и наконец-то свершим правосудие над ублюдком, что издевался над Лесей, — говорит Давид воодушевлённо.

Вообще рад, что он не просто согласился мне помочь, а потребовал, чтобы я его взял с собой. Варшавский и его семье подгадил, Давид хочет защитить свою молодую жену и ее мелкого брата.

Первым выходит водитель, вслед за ним из заднего сидения чуть ли не вываливается Паша, который только одним своим видом вызывает во мне небывалую ярость.

Он забрал у меня самое драгоценное! Ту, что смогла меня по-настоящему полюбить и ту, что я полюбил в ответ.

Моя прекрасная девочка, я тебя у него заберу, теперь уже навсегда.

Мы с Давидом тоже выходим из машины и удивление на лице Паши читается даже на расстоянии.

— Вот так встреча, Варшавский, — хмыкаю я, направляя в него дуло пистолета. Давид же берет на макушку охранника.

— Что? Какого хуя ты не в своей проклятой Сирии? — выплёвывает бывший друг, который еле на ногах стоит.

— Смотрю ты повелся на мою уловку. Как ты понял, границу пересёк совершенно другой человек, — усмехаюсь, замечая, что он решил прикрыться дверью. — Без резких движений!

— Хочешь убить меня? — спрашивает он, кладя руку со стволом на дверь, давая мне понять, что тоже готов к нападению.

— Не просто хочу, а мечтаю об этом. Прикажи своему охраннику опустить пистолет и отойди дальше, иначе он первый получит пулю в глаз. И где девчонка?

Надеюсь я ее не упустил и она не находится у Кузнецова, на которого у меня лично ничего нет. Да и связываться с их семьей это гиблое дело, поговаривают, что они все там безумцы. Что сам Олег, что его сынок, но самый ненормальный в их семье — это Владимир, он всем до сих пор заправляет, при чем находясь в тюрьме уже хренову тучу лет. Даже я в своё время обходил его стороной и не связывался, уж слишком опасный тот тип.

— Ты имел ввиду, где моя горячо любимая дочь, которую я толкаю под венец к сыну Кузнеца? Ты кстати знал, что она сама согласилась на данный брак? Они с Витей учились в одной школе и кажется даже встречались.

Что? Нет. Не может быть. Арина была только со мной.

— Не морочь мне голову! — срываюсь я на крик, ощущая внутри небывалую ревность, которую невозможно контролировать. — Отойди от двери. Живо!

Неожиданно он дергается на месте и я выстреливаю, но не попадаю. И Слава богу, потому что Паша вытаскивает наружу мою испуганную девчонку.

— А вот и моя прелесть! — улыбается больной ублюдок, держа свою родную дочь за волосы.

— Камиль! Камиль… — хрипит она, корчась от боли.

— Молчать мелкая дрянь, — дергает он ее, полностью вытаскивая наружу. — А тебе я советую взять своего дружка и покинуть город.

Не могу оторвать от неё взгляда. Моя. В белом, как я понимаю свадебном платье, испуганная, потерянная и беззащитная.

Внутри зверь готов вырваться наружу. Варшавский должен за все заплатить, он должен на себе узнать, почему меня за глаза называют мясником.

— Только, когда ты отдашь мне девчонку и попрощаешься со своей жизнью. Отпусти ее и твоя смерть будет безболезненной.

Вру. Он ответит и за Олесю и за каждую слезу Алисы. Литрами своей крови.

— Послушай его Варшавский! Толкни ее ко мне, — говорит Давид, который выглядит немного обеспокоенным.

Все хреново идёт. Он не отпустит ее, ведь она прикрывает его своей спиной. Урод!

Варшавский тем временем достает из кармана ещё и нож.

— Нет, ты не понял, это ты уедешь. Иначе мне придётся вспороть живот своей дочери, чтобы убить то, что ты там оставил.

— Что? — не понимаю я.

Смотрю на Арину, в глазах которой уже стоят слёзы и понимаю, что мы все висим на крючке.

— Камиль… — вздыхает она, смотря на меня со слепой надеждой. — Я беременна.

Глава 30

— Что… — выдыхаю я взволновано.

В голове не укладывается, как так получилось…

Нет, я знаю как появляются дети, и мы с Ариной не предохранялись, но я не кончал в неё. Вообще всегда использовал защиту, неизвестно как Марта от меня тоже когда-то залетала, ни сука могла врать. А крошке я верю и сам принял решение не предохраняться, потому что хотел ощущать ее полностью, без всяких преград.

— Спиногрыз смотрю в твои планы не входил, думал, что просто можешь очернить фамилию Варшавских?! — посмеивается надо мной Паша, замечая, что я мягко говоря архинел от данной новости. — Ты должен быть мне благодарен за то, что я позволил оставить это отродье.

Ярость уже давно течёт по моим венам, перед глазами пелена встает.

— Мой