Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова

— Осилю! — закивала часто.

— Сама дрожишь. Озябла? Согреть?

Потянулся, обнял за плечи и прижал к себе. Ждал, что станет рваться из рук, а она нет:

— Олежка, а ведь знала я, чуяла, что придешь, — вздохнула и прижалась щекой к его груди. — Одни беды приношу. Должно быть, ты не раз пожалел, что встретил меня.

Тихий уж рот открыл, собрался залиться соловьем, слов ласковых кинуть, но опомнился. Знал, что испугается, с того и принялся шутейничать:

— Твоя правда, Раска. Сыскал на свою голову. Прилипла, не оторвать. И что мне делать с тобой? Ладно, не печалься. Коли совсем невмоготу станет, приходи, в жены возьму. У тебя кисель вкусный и хлеб душистый. Эх, жаль приданое твое уплыло.

— Да и пусть плывет, — она улыбнулась, щекотнула губами.

— Ежели так стоять будем, то и обратно вернется, — Хельги отпускать ее не хотел ни за короба со златом, ни за живь, но знал — торопиться надо.

— Как это? — затрепыхалась уница. — Куда вернется? За мной? Чего ж ты встал столбом⁈

И бросилась бежать!

Хельги хохотнул, глядя на проворную Раску, да и бросился за ней. То ли ошалел малость, то ли иное что приключилось, но высвистал звонко и крикнул вдогонку окаянной унице:

— Раска, ты обручи мне сотворила⁈ А опояску с Рарогом⁈ Обещалась!

— Хельги, нашел время об таком! Будет тебе твое!

Неслись, не разбирая дороги! Хельги видел, как привольно дышала Раска, как улыбалась отрадно и как блестели бедовые ее глаза. С того и сам чуть ополоумел: бежал, будто летел. Чуял, что живь его перевернулась, что темень, какую носил в сердце десяток зим, отступила, окрасила явь нарядно.

— Ньял, друже, прости, — шептал себе под нос. — Не отдам ее тебе. Ужом извернусь, но не отпущу.

Глава 16

— Руку-то дай, придержу. Снесет течением, где искать потом? — Хельги протянул ладонь унице, повел в воду: вышли к протоке по темени, осилили путь.

— Так не ищи, — улыбалась окаянная: очи блесткие, губы манкие.

— Эва как! Пока не разочтешься со мной, рядом будешь. А там уж погляжу, отпускать тебя, нет ли, — Тихий потешничал, но отвести глаз от уницы не мог.

В светлой ночи все разглядел: и волосы ее долгие, какие укрывали тонкую спину, и шею стройную, и ладные ножки.

— А еще меня жадной ругал! Хельги, ноги зябнут. Идем иль стоять будем?

Она поежилась знобко, с того Тихий заторопился:

— Видишь сосны? Вот туда и плывем. Там отмель малая, да и не отмель даже, а островок. Отсидимся, дождемся Ньяла. Обещался забрать дня через два. Стерпи, ясноглазая, немного осталось. Костерок запалим, обогреемся.

— Ньяла? — обрадовалась! — Вернулся?

Хельги с досады зубами скрипнул, но себя удержал. Видел, как засияли глаза уницы, когда услыхала о варяге, с того и ревностью кольнуло больно.

— Вернулся. Вместе тебя искали. Он к Смолкам подался, я — к Лопани. Уж прости, что первым тебя нашел. Не знал, что Ньял так дорог тебе.

— Как же не дорог? — она, вроде, удивилась. — На своей ладье приветил, до Новограда свез.

Помолчала малое время, видно, забыв про озябшие ноги, про реку, какую еще не переплыли, но слов нашла:

— Олежка, прости мне. Ведь и спаси бо тебе не сказала. Сколь мне жить, столь и расчет перед тобой держать. Ты ведь не знаешь…

— Хватит об том, — взял Раску за руку и потянул в протоку. — Рядом держись, инако, и правда, сволочёт течением, не поймаю. На отмели долго еще сидеть, наговоримся.

И поплыли.

Ночь хоть и теплая, да река студеная; слышал Хельги как тяжело дышала уница, как стучала зубами от холода. С того и заторопился: подхватил Раску, помог. У берега поставил ясноглазую на ноги и потянул из воды.

— Потерпи, я мигом.

Оставил уницу отжимать косы, а сам метнулся к тюку, какой оставил на отмели Ньял. Наощупь отыскал кресало, камень круглявый, да и присел у старого кострища огня добыть. Возился долго: с волос вода капала, тушила искры.

— Пособлю, — Раска подошла незаметно, стерла ласковой ладошкой воду с его лба. — Олежка, а почто такую долгую косу отрастил? С того, что у варягов жил?

Хельги замер: обрадовался, как подлеток ее заботе, а вот тому об чем спросила — не очень. Однако не смолчал:

— Зарок дал. Пока не сыщу кровника своего, волос не обрежу, — стукнул зло кресалом, вышиб искру, запалили сухой травы, да и двинул толстое полено ближе к огню.

— Это того, какой весь твою пожёг? — присела рядом, руки к малому огню протянула.

— Его, — Хельги озлился: окатило яростью, какую в себе носил десяток зим. — Близко уж. Разочтусь, тогда уж…

— И чего тогда? — спросила печально. — Мертвых не вернешь, сердце от горечи не избавишь.

— Тебе-то откуда знать? — ярился: наступила Раска на больное.

— Не ты один злобу нянькаешь, — и она насупилась. — В тюке-то твоем сухого не сыщется? Ты б вздел рубаху, простынешь.

Тихий охолонул, опомнился:

— Поройся в мешке, вытяни одежек. И с себя мокрое скинь.

Она послушалась: двинулась к тюку, какой лежал под кустом. Время спустя, вернулась, протянула ему рубаху:

— Ньялова, — улыбнулась тепло. — Свое отдал, не пожалел.

А Хельги хоть вой: о варяге не забывала ни на миг, одежку его признала, даром, что знакомы всего ничего.

— Вон как, — кулаки сжал. — Откуда знаешь, что его? А ну как моя?

— Его. Я узор этот еще на ладье приметила. Гляди, вязь-то ненашенская.

Тихому на миг почудилось, что он умом тронулся: стоит мокрая, о вышивке щебечет, а сама не понимает, как гулко стучит его дурное сердце, как ревнует, как рвется к ней.

Вслух иное сказал:

— Раска, обсохнуть надо. Не ровен час огневица свалит.

Она умолкла, сморгнула раз, другой, а потом пошла от костерка. Хельги проводил ее тяжелым взглядом, но себя сдержал, унял ярость сердечную. Подкинул полена в костерок, полюбовался на пламя, какое занялось жарко, и огляделся: река тихая, сосны высокие, трава зеленая. Отрадно вокруг, покойно. С того Хельги чуть в разум вошел, порешив, что браниться не с руки.

— Раска, — присвистнул звонко, — ты чего там копошишься? Красу наводишь? Для меня стараешься?

— Болтун! — Голос ее сердитый шел из-за сосны. — Других дел у меня нет, только для тебя прихорашиваться!

Хельги хохотнул, поднялся и принялся стягивать с себя мокрое. Едва успел порты Ньяловы надеть, появилась уница: рубаха ниже колен, портки по земле волочатся.

— Красавица, каких поискать. Вот увидал бы тебя такой, вмиг полюбил. Глянь, по тебе