Коллекционер бабочек в животе. Том 3 - Тианна Ридак

— La Catarsi, — тихо произнёс он, следя за её реакцией. — Так это называется, — он сделал паузу, подбирая простые, но точные слова. — В моём языке это значит… очищение. Когда боль, страсть, всё, что копилось внутри… выходит наружу и превращается во что-то новое. В нечто цельное, — он посмотрел на холст, потом на Полину. — Я не писал тебя. Я выпускал на холст то, что ты во мне разбудила. И этот vortice… Хм-м… вихрь… он меня очистил. Capisci? Понимаешь?

— Я знаю, что такое катарсис, — Полина медленно кивнула, не отрывая взгляда от холста. — Это когда ядовитый парфюм, годами хранимый в запечатанном флаконе, наконец вырывается наружу и… перестаёт быть ядом, — она повернулась к нему, и в её глазах читалось нечто большее, чем понимание. — Ты не написал меня, Ренато, ты вскрыл нас обоих. И теперь этот запах уже никуда не спрятать.

Полина молча подошла к своему чемоданчику. Её пальцы, ещё дрожащие от волнения, нашли нужные флаконы почти на ощупь. Технически создание аромата всегда ведут от базы к верхам, как строят дом, но она начала с нот сердца. Пачули, тяжёлая и влажная, как земля после откровения, и ветивер, обнажённый и острый, будто вывернутые наизнанку корни души. Это была сама суть — тьма, решившая стать голосом. Затем, уже поверх этого трепещущего сердца, Полина набросила базу. Кедр, прочный, как память, хранящая шрамы, и ваниль — тёплая, как тишина после слёз. Этот фундамент должен был держать боль, превращённую в силу. И лишь в конце, словно сделав глубокий вдох перед признанием, она добавила верхние ноты. Вспышку грейпфрута, горькую, как первая правда, и укол чёрного перца — холодный укол осознания. Они должны были исчезнуть первыми, оставив душу наедине с её преображённым отражением. Полина встряхнула блоттер и воздух над ним задрожал, наполняясь историей, где у каждой ноты был свой голос, и своя краска.

— Вот твой «Катарсис», — сказала она, протягивая блоттер. — Собран из того, что было, как и мы с тобой.

Ренато взял блоттер. Первый вдох ударил в сознание, как разряд, пробивающий воздух перед грозой. Это было гениально. Горькая вспышка грейпфрута, колючий перец, и глубже уже та самая влажная, дымная бездна, в которой тонул и возрождался его собственный дух за ту ночь.

— È divino! (с итал. — Божественно!), — выдохнул он, ещё не открывая глаз, полностью захваченный вихрем аромата, но затем его веки дрогнули. Он снова вдохнул, уже аналитически, пытаясь поймать знакомое, и не нашёл. Не было там сладости ириса, не было пряной тайны бобов тонка, не было пыли далёких плоскогорий — тех самых нот, что он вплетал в каждый мазок, словно в заклинание. Ренато опустил руку с блоттером, его взгляд, полный смятения, встретился со спокойным ожиданием Полины. — Я не понимаю, — честно признался он. — Это… È straordinario (с итал. — Потрясающе), но это не твой запах! Тот, что я помню… тот, что я писал… его здесь нет! — в его голосе не было обиды, скорее жажда понять алхимию, что стояла между двумя этими правдами — его и её. Полина смотрела на него, и в её глазах теплилось понимание, мягкое и безмолвное.

— Тот запах был моим щитом, — сказала она. — Ты понимаешь, что такое щит?

— Да, конечно, — закивал Ренато. — Scudo — щит, как защита.

— Именно! Это мой аромат дистанции, которую я держала между собой и миром. А этот… — её взгляд скользнул к блоттеру в его руке. — Этот родился, когда дистанция исчезла. Когда в мастерской остались только ты, я и звук собственного сердца. И если бы кто-то мне сказал, два дня назад, что так будет… я бы ни за что не поверила…

Ренато снова поднёс полоску бумаги к носу, вдыхая глубже. И сквозь горькую вспышку грейпфрута и дымную глубину пачули он начал различать отголоски чего-то знакомого: не столько самого запаха, сколько его отражения в другом измерении. Как будто душа Полины, знакомая ему по силуэту, вдруг развернулась к нему лицом.

В этот момент в тишине мастерской, словно холодный душ, прозвучал звонок телефона. Ренато вздрогнул, вынырнув из ароматного транса. На экране высветилось имя «Марта».

— Pronto? — его голос прозвучал хрипло от напряжения.

— Я в городе, — без предисловий сообщила Марта. — Заеду завтра утром, посмотреть на прогресс. Мадам Вальтер весь день пыталась до вас дозвониться.

Ренато почувствовал лёгкий укол вины, но голос Марты внезапно смягчился:

— Я ей сказала: «L'arte è come la luce — ha i suoi propri crepuscoli e albe» (с итал. — Искусство как свет — у него свои сумерки и рассветы. Когда художник работает, он живёт в другом времени). Как у вас там совместное творчество? Получается? — в её голосе снова зазвучала привычная деловая нотка, но в ней уже не было раздражения, лишь лёгкая ирония понимания. Ренато тут же бросил взгляд на Полину, на блоттер в своей руке, на портрет.

— Да, — ответил он, и это короткое слово вмещало в себя всю вселенную случившегося за эти сутки.

Полина, в это время, подошла к портрету Луи Вальтера. Взгляд её был сосредоточенным и чуть отстранённым, будто она продолжала видеть невидимые нити, связывающие её только что созданный аромат с незавершённой работой.

— Забавно, — её голос прозвучал задумчиво. Ренато уже закончил говорить и подошёл ближе. — Я пыталась создать аромат нашей встречи, нашего катарсиса, — продолжила Полина свою мысль. — А в итоге нашла ещё и недостающий элемент для его истории, — она указала на то самое «пустое место», участок на портрете, который она, интуитивно, попросила Ренато оставить. — Я ошиблась, думая, что его пустота должна пахнуть ожиданием. Нет. Она должна пахнуть… освобождением от него, — Полина повернула голову к Ренато, и в её глазах читалось странное сочетание торжества и лёгкой грусти. — Луи Вальтер ничего и никого не ждал. Он отпустил, понимаешь? Отказ от того, что никогда не будет ему пренадлежать. И этот отказ пахнет так же, как горькая нота грейпфрута в нашем «Катарсисе». Та же трезвость, та же ясность, та же… мужественная свобода. Давай закончим портрет? Теперь я знаю, чем пахнет настоящая завершённость, — она взяла чистый блоттер и капнула горькую эссенцию грейпфрута, затем её пальцы привычным движением нашли небольшой флакон с маслом амириса.

— Сандал? — уточнил Ренато, уловив знакомый древесный шлейф.

— Амирис. Вест-индский. Он проще, в нём нет восточной торжественности сандала, зато есть тихая, миндальная мягкость. Запах того, что ты перестал бороться и просто остался собой. Ну, что скажешь? — Полина протянула ему