Зараза, которую я ненавижу - Ксюша Иванова

Ставлю молоко в кастрюльке на огонь. Достаю тоненькую вермишель-паутинку.

Внутри всё дрожит от счастья, от нетерпения, от желания идти к нему, быть рядом!

Так! Доходит вдруг — у нас теперь мужчина в доме! Кашей тут не обойдешься! Заглядываю в холодильник, надеясь найти там что-то посерьёзнее детских молочных сосисок.

— Я-я-ясь! — не дождавшись моих ответов, возмущается Валюша.

Разворачиваюсь к ней. Стараюсь выглядеть серьёзной и спокойной, но губы сами расплываются в улыбке. И она вслед за мной радостно улыбается.

Вот ведь какой же она человек хороший! Радуется за меня, как за дочку родную!

Не выдерживаю, подбегаю, обнимаю ее, шепчу:

— Я так рада! Так рада, что он приехал! Ничего не знаю, как будет! Сама ничего не понимаю! Но ведь искал, значит…

— Значит, любит…

Любит… Зависаю на этом слове.

— Так, давай-ка, моя дорогая, нормальный обед готовить. Кормим Розочку, я её укладывать пойду, а ты сбегай в погреб. Сима сказала, там и картошка и всякие закруточки имеются. Обидится, если мы не возьмём.

Наскоро завариваю горсть лапши. Остужаю ложкой, непрерывно дуя.

Розочка пока ест, отчаянно клюёт носом.

Отношу её на руках в кровать. Валюша, беспрерывно напевая «ааа а-а», едет следом.

А вот теперь, чтобы выйти в погреб, нужно пройти мимо спящего Воронца.

Прежде чем открыть дверь, на секунду замираю возле неё, прислонившись лбом. Отчего-то даже страшно становится — вдруг открою, а его там нет?

Открываю.

Так и спит, уложив голову на стол.

И да, я знаю, что нужно, действительно, что-то приготовить, что нужно просто пройти мимо, но…

Как?

Не отрывая взгляда от его черноволосой макушки, на цыпочках, как будто меня магнитом притягивает, иду… к нему.

Мне кажется, в моей груди сейчас такое огромное влюблённой сердце, что ему просто места не хватает внутри меня, и оно тянется-тянется к нему, заставляет мечтать о прикосновении, о контакте…

Глажу по голове.

Любимый мой.

Спи, спи, можешь сколько угодно спать здесь, рядом. Мне для счастья так мало надо — просто видеть тебя, знать, что ты нас искал, что нашёл, что мы тебе дороги.

Закрываю глаза на мгновение, чтобы полнее прочувствовать это всё — мы здесь, мы вместе, и я ему нужна. А открываю их уже у него на коленях.

Закусываю губу, чтобы не расхохотаться!

— Воронец, что ты делаешь? — шепчу, задыхаясь от эмоций.

— Мне приснилось, что ты снова меня кинула. И я приехал, чтобы найти тебя и… убить за это.

— Убить? — притворно испуганно ахаю я. — Ты не посмеешь…

— Ты слишком плохо меня знаешь, — впивается зубами в мою шею.

Мои глаза захлопываются, от чего-то воспринимая это, как самую изощрённую ласку. И мне становится безразлично, где мы, который сейчас час и всё наше прошлое, вместе взятое.

Сжимает крепко-крепко, словно боится отпустить. Как и я его…

Как гром зимою звучат для меня его слова, которых я хотела, о которых мечтала долгими одинокими ночами, но не надеялась услышать:

— Я люблю тебя, Зараза моя…

37 глава. Острое ощущение счастья

Идем через небольшую посадку к реке.

Пахнет сосновой смолой, травами. Где-то вдалеке стучит дятел. Стрекочут цикады.

Розочка скачет впереди по тропинке, гоняясь за двумя белыми бабочками. Белая панамка то и дело съезжает с черных материнских кудрей. Ловит ее, с недовольным видом водружая обратно на макушку.

Держу Яську за руку, как девчонку. А она и есть девчонка — тоненькая, смуглая, с распущенными по плечам черными волосами, в этом своем белом сарафане. Такая, как тогда, пять лет назад — молоденькая совсем, с шаловливой улыбкой.

И мне даже не хочется выяснять сейчас, почему она уехала, чего испугалась, на что обиделась снова и как могла меня кинуть во второй раз. Мне хочется на время отложить вот эти вот выяснения отношений, и просто зависнуть в ощущении счастья.

Я знаю, у нас времени мало. Да что там! Его уже нет практически! Я чувствую, как оно тает, утекая, как песок сквозь пальцы.

И, может быть, это всё больше не повторится. Потому что у меня на завтра повестка к следователю…

Но я слишком счастлив сейчас, чтобы думать о плохом.

Кошусь сбоку на Яськины плечи. На тоненькие лямочки сарафана, контрастно выделяющиеся на ее коже. Я весь в ней, с нею, словно пьяный от собственных чувств. И думать ни о чем другом не могу, не хочу.

— Мама, это кто так делает? — кричит Розочка, замерев на тропинке и подняв вверх голову. Панамка падает с волос на землю. Притопнув от досады ногой, присаживается и хватает ее, водружая абы как на голову.

Переглядываемся с Ясей.

— Это — кукушка, Розочка! Слышишь? Ку-ку, ку-ку!

— А зачем?

— Песенку поёт, — уверенно заявляет Зараза.

— Знаешь, как надо говорить, когда кукушку слышишь? — спрашиваю я.

Поравнявшись с ребенком, не сговариваясь берем ее за руки. Подпрыгнув, повисает на наших руках, поджав ножки.

— Как?

— Кукушка-кукушка, сколько мне лет жить осталось?

— Она скажет? — ахает восхищенно Розочка.

Но кукушка неожиданно резко обрывает свое пение, не выговорив последнее, логичное по звучанию «ку-ку».

— Обмануваешь! — обиженно.

Переглядываемся с Яськой. Я со смехом. Она встревоженно.

— Это она, видимо, кому-то другому считала. Теперь вот замолчала. Думает, — выкручиваюсь я.

— Это ее серый волк напугал.

— Ну, может, и волк, — подтверждаю я.

— Еще спрашивай!

— Не надо, — дергается Яська.

— Да ладно, чего ты, — подмигиваю ей, ухмыляясь. — Кукушка, кукушка, сколько мне лет жить осталось?

Кукушка молчит, словно ее тут и не было.

— Улетела, — вздыхает Розочка.

Замечает в траве у дороги огромный колоритный мухомор, вырывает ручонки из наших ладоней и сбегает к нему. Садится на корточки, с восхищением рассматривая.

— Руками не трогай! Ядовитый! — предупреждает Яська.

Обнимаю ее за талию со спины. Вжимаю в себя, утыкаясь лицом в волосы. Господи, как же хорошо!

Сердце болезненно сжимается, боль отдается куда-то под лопатку и, одновременно, вниз живота. Стискиваю челюсти, пережидая приступ. Чувствую, как на лбу выступает испарина.

— Никита? — пытается обернуться, видимо, почувствовав. — Что случилось?

Сжимаю крепче, не позволяя.

— Всё в порядке, Ясь. Ничего страшного.

Вот совсем не хочется рассказывать, что я практически инвалид в свои 35, что списан на берег из-за проблем с сердцем. Что кардиолог прописал операцию.

Одной рукой нащупываю своё, с некоторых пор постоянное, лекарство — хрен знает, помогает оно иливсё проходит само, но пластинка нитроглицерина у меня теперь, как у старика, всегда есть под рукой. Нащупываю в кармане брюк, достаю, профессиональным уже движением выщелкивая две таблетки. Засовываю в рот.

Все-таки