Великолепие смерти - Рея Рейнуотер

И почему-то это делало всё только хуже.

Поездка была недолгой, но мир за окном казался застывшим во времени, приглушенным и призрачным под тяжелым саваном снега. Иней цеплялся за деревья, как кружево, сплетенное из костей, и небо нависало низко, удушающе-серое, поглощающее горизонт.

На вершине далекого холма из дымки проступила церковь, древняя и полузабытая. Краска облупилась, и когда-то белый фасад пожелтел от памяти и непогоды. Кривой шпиль пронзал облака. На его вершине потускневшая медная фигура ловила свет короткими вспышками, полу-святой, полу-страж.

Грим замедлил ход, встроившись в медленную процессию машин за похоронным кортежем. Двери часовни распахнулись, когда скорбящие поднимались по склону в тихом паломничестве. Их фигуры, одетые в черное, резко выделялись на фоне снега.

Напряжение ползло по моему позвоночнику, пока Грим парковал машину на узкой полоске утрамбованного снегом гравия. Мы присоединились к потоку скорбящих на расстоянии, держась позади, так как не совсем принадлежали этому месту. Просто два призрака на краю чего-то священного.

Молчание Грима было громче легкого ветра, когда мы поднимались по тропе ко входу в церковь. Вес, который мы оба несли, последовал за нами внутрь. Внутри воздух был густым от ладана и старого дерева. Рука Грима коснулась моей поясницы, тихое давление, подталкивающее меня вперед. Я позволила ему провести меня к концу обветшалой скамьи, где мы сели, все еще чужаки, забившись в угол скорби, не предназначенный для нас.

Некоторые тихо плакали, их печаль вплеталась в приглушенную тишину. Другие шептались, прикрываясь перчатками, их голоса были пропитаны благоговением или домыслами. Сам воздух, казалось, затаил дыхание. Скорбь висела густая, не громкая и не показная, а уходящая прямиком в нутро. Она просачивалась в стены, в дерево под нашими ногами, в меня. Тишина, настолько пропитанная трауром, что от нее кожа покрывалась мурашками, словно она знала что-то, чего не знала я.

Фотография молодой женщины стояла на мольберте. Бледно-розовые розы вились вокруг рамки, переплетенные с гипсофилой.

— Кто это? — спросила я, мой взгляд был прикован к ее безмятежному лицу.

— Ты не помнишь? — Голос Грима был мягким, но в его тоне было что-то, что побуждало меня встретить его взгляд.

Я изучала фото, ища хоть проблеск узнавания, но ничего не приходило на ум. Давление в груди усилилось.

Я не узнавала ни умершую женщину, ни ее имя, написанное внизу.

— Финикс… — Голос Грима скользнул по воздуху, низкий и вкрадчивый, и слово ударило меня под дых. В одно мгновение мой разум перенесся на десятилетие назад — слишком много лет, похороненных под дождем и расстоянием, и всем, что помогало избежать этого самого момента.

Ее лицо, молодое и испуганное, заполнило мою память. Кровь ее отца растеклась по полу продуктового магазина, впитываясь в плитку, пока я стояла, застыв в соседнем проходе. Я спасла пожилую женщину, а он умер вместо нее.

— Какого черта ты привез меня сюда? — прошипела я, голос был резким и злым, но он не соответствовал скручивающейся панике в моем животе. Я встала, чтобы уйти, но прежде, чем я успела куда-либо двинуться, сильные руки Грима вернули меня на место.

— Ты должна понять. — Его слова были краткими и выверенными.

Мне было всё равно.

— Я согласилась отдать тебе свою душу. Я согласилась разорвать проклятие. — Я вырвала руку из его хватки, холодная сталь вспыхнула в моих венах.

— Астория… — В его голосе мелькнула сырая, едва сдерживаемая эмоция, и на миг привычная жесткая маска дала трещину. Но ему не нужно было удерживать меня здесь физически. Я приросла к скамье, тяжесть этого места давила на меня сильнее, чем любые требования Грима.

Церковь нависала над нами, ее старые деревянные балки скрипели под тяжестью истории. Солнечный свет едва проникал сквозь высокие арочные окна, серый свет отбрасывал приглушенную бледность на комнату. В воздухе стоял запах ладана и пыли. Он был тяжёлым и затхлым, будто стены этого здания годами впитывали чужое горе. Даже дышать было трудно.

Мужчина впереди нервно перебирал свои записи, его голос был напряженным, дрожащим, когда он говорил о жизни Мэдисон.

— Мэдисон была трудным ребенком, — сказал он, затем тяжело вздохнул. — Ее мать оставила их, когда она была маленькой. Ее отец… Джейсон делал всё, что мог. Играл роли обоих родителей. Он умер в отпуске, когда она была совсем ребенком.

Ее кузен (мужчина, который говорил) не знал Мэдисон. Не по-настоящему. Он говорил расплывчато, обходя стороной те части ее жизни, которые были потеряны для всех. От этого у меня зудела кожа — от того, как они скользили по годам, которые она провела одна после смерти отца — одна, пытаясь понять, где ее место в мире, который уже пережевал ее.

И вина в воздухе… Она была густой. Тяжелой. Давила и на мою грудь, так же, как давила на ее.

Ее дедушка медленно двинулся вперед, его хилые ноги дрожали под ним. Его лицо, покрытое слезами, было бледным, глаза потеряны в тумане скорби. Вся комната сейчас смотрела на него, затаив дыхание, пока он пытался говорить.

— У нее никогда… не было шанса, — прохрипел он, голос срывался под тяжестью лет, которые он провел, оплакивая свою внучку. Звук его сломленных слов эхом разнесся по огромной комнате, отражаясь от высоких стен. Его жена вышла вперед, положив руку ему на плечо, шепча что-то на ухо, прежде чем взять микрофон.

— Трагедия — единственное слово, которое приходит на ум, когда я вспоминаю Мэди, — сказала она, голос был ровным, но насыщенный эмоциями. — Она была красива. Ее искусство… оно говорило о ее добром и нежном сердце. Карты, которые нам сдают, не всегда честны. Но я думаю, оглядываясь назад, она хотела бы, чтобы мы знали: важно то, что мы с ними делаем. Единственное, чего мы не можем избежать в этой жизни — это смерти. И я могу только надеяться, что где бы она ни была, она сейчас в покое. Наша красивая девочка.

Наступившая тишина повисла между нами тяжёлым грузом. Я сглотнула, но ком в горле так и не исчез. Грим не двигался, даже не моргал. Его взгляд был отстраненным, устремлен куда-то за мое плечо. Его лицо оставалось непроницаемым, пока он молча принимал чужую боль, будто в каком-то извращённом смысле она вовсе его не задевала. В конце концов, именно он помог ей уйти, но винить его за это я не могла.

Вина была моей, и она душила меня.

Холодный воздух, тихий шепот людей, пересказывающих истории из ее юности — это было слишком. Запах