Моя любимая ошибка - Элизабет О’Роарк

Казалось, мы поднимались к вершине целую вечность, как будто это никогда не закончится, а теперь это случилось, и я хотела бы, чтобы у меня было больше времени. Не месяц. Даже не неделя. Еще несколько таких одновременно спокойных и тревожных, скучных и одновременно волнующих дней с ним.

Я смеюсь, смахивая слезы, и Миллер обнимает меня.

— Все в порядке, Кит, — говорит он, выхватывая у меня из рук бутылку с водой. — Переодевайся, пока я наполню ее.

Я ныряю в палатку и раздеваюсь, затем быстро вытираюсь и надеваю свежий базовый слой. Даже если мне до конца жизни не придется больше надевать потный спортивный бюстгальтер, это все равно будет слишком мало.

Миллер стучит по стойке как раз в тот момент, когда я забираюсь в спальный мешок, и я кричу, что он может войти.

— Полагаю, ты не собираешься предложить мне подобное уединение? — спрашивает он, ухмыляясь.

— Как ты догадался?

— То, что ты уже в спальном мешке, было первой подсказкой.

Я смеюсь и отворачиваюсь к стенке палатки.

— Я уже насмотрелась в прошлый раз, — отвечаю я, закрывая глаза. — Мне хватило.

Одежда, которую он снял, оказывается у меня за ухом.

— Ты уверена? — спрашивает он тихим рычащим голосом, и я сжимаюсь от этого звука.

В параллельной вселенной, в которой я не помолвлена, в которой он не любовь всей жизни моей сестры, я бы повернулась и посмотрела на него долгим взглядом.

А потом я бы потянула его на себя, и было бы совершенно неважно, что мы не принимали душ уже семь дней. Я была бы рада каждому его грязному дюйму.

Много раз.

— Уверена, — отвечаю я, но мой голос звучит хрипло и надтреснуто.

Я не уверена. Совсем.

Когда я слышу, как он забирается в свой спальный мешок, я поворачиваюсь в его сторону и снова разражаюсь слезами. Это просто от усталости я такая эмоциональная, но все равно неловко.

— Ты сделала это, Котенок, — говорит он, сжимая мою руку. — Я так горжусь тобой.

Я улыбаюсь.

— Я рада, что ты был со мной.

— Я тоже.

Когда мы просыпаемся два часа спустя, мы все еще держимся за руки.

Мы первые в палатке-столовой. Миллер улыбается, когда передо мной ставят тарелку с рагу.

— Скажи мне, что ты съешь первым делом, когда вернешься, — говорит он.

Я стону.

— Знаешь, чего я хочу? Это может показаться совершенно бессмысленным, учитывая, как здесь холодно, но я хочу мороженое. Нет, не так — десерт с мороженым, горячей помадкой, орехами и взбитыми сливками. И вишенку. Несколько вишенок.

— Ты прошла долгий путь от девушки, которая не хотела добавлять сахар в кофе.

— Прямо сейчас я бы высыпала пакетики с сахаром себе прямо в рот, — отвечаю я. — А ты?

Он закрывает глаза.

— Стейк, — говорит он, проводя языком по нижней губе, как будто уже пробует его на вкус. Я представляю этот язык там, где не следует, и прогоняю этот образ. — Стейк, покрытый тающим маслом, с печеным картофелем. Нет, с печеным картофелем, посыпанным сыром и беконом.

— Хорошо, звучит неплохо. А что после этого?

Его взгляд скользит по моему лицу.

— После этого, думаю, мне захочется чего-то совсем другого.

У меня перехватывает дыхание. Если бы я не знала его лучше, я бы сказала, что он имел в виду секс, и, если бы я действительно, действительно могла в это поверить, я бы сказала, что он имел в виду секс со мной.

Я не должна допускать, чтобы мои мысли устремлялись в этом направлении, но это был долгий день, и я совершенно обессилена, поэтому я позволяю себе представить это — как он целовал бы меня, и как его борода касалась моей кожи. Как его руки скользили бы по мне, начиная с талии и спускаясь ниже, сжимая мои бедра, когда он притянул бы меня к себе.

Я бы потянулась к его ремню, затем к молнии, а когда его джинсы упали бы на пол, я бы позволила своей ладони скользить по его твердой, как камень, жаждущей трения длине.

Он бы взял инициативу в свои руки, полностью стянул джинсы и поднял меня. Он отнес бы меня на кровать и навис надо мной, с таким же нетерпением ожидая, что будет дальше, как и я.

Стейси заходит в столовую.

— Не знаю, о чем вы думаете, но точно не об этом рагу.

Я встречаюсь взглядом с Миллером. Его глаза горят.

— Мороженое, — шепчу я в тот же момент, когда он говорит: — Стейк.

Я подозреваю, что он тоже солгал.

Мы возвращаемся в палатку, чтобы собрать вещи в предпоследний раз. Я хочу кровать, шкаф и нормальную еду, да, но мне уже грустно от того, что все закончилось.

Он бросает свой дневной рюкзак на спальный мешок, и я тоже — для этого спуска в последний лагерь нам понадобятся совсем другие вещи, чем для похода на вершину.

— Итак, ты собираешься завтра позвонить отцу и признать, что ты ошибалась?

— Конечно, нет, — отвечаю я, плотно сворачиваю свою грязную одежду и запихиваю ее на дно сумки. — Он и так слишком уверен в своих дурацких идеях. Я не собираюсь его поощрять.

— Не все его идеи дурацкие, — говорит Миллер. — Например, то, что ты преследуешь меня здесь.

Я закатываю глаза.

— Ты же на самом деле в это не веришь, правда? Существует восемь маршрутов и миллион туристических компаний. Он никак не мог знать, по какому маршруту ты будешь подниматься и с кем.

Он качает головой, прерывая свои сборы, чтобы встретиться с моим взглядом.

— Нет, я не думаю, что он заставил тебя последовать за мной. Думаю, он услышал, как я говорю об этом, и подумал, что это может быть как раз тем, что заставит тебя прозреть.

Я стону, приготовившись к раздражению.

— О чем ты?

— Кит, ты говоришь, что твоя жизнь — это вторник. Что ж, позволь мне объяснить, из чего состоит твоя жизнь: во-первых, парень, о котором ты даже не упоминаешь, и знаешь почему? Потому что он для тебя