Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества - Сия Ник

Вера долго на него смотрела.

— Аэдрис, — сказала она. — Вы поразительно невежливы для пациента.

— Я знаю. Это входит в привилегию умирающего императора. — Он помолчал. — Только я, видимо, перестаю умирать. Так что скоро привилегия закончится.

— Я постараюсь, чтобы закончилась побыстрее.

— Я не возражаю.

Они опять посмотрели друг на друга. Это был странный момент. Не любовная сцена. Не флирт в привычном смысле. Это было что-то более тихое — двое взрослых людей, которые знают, что между ними что-то есть, и которые не торопятся это называть, и которые могут позволить себе молча сидеть и видеть друг друга.

Вера первая отвела глаза. Снова склонилась к ключице.

— Сейчас, — сказала она спокойно, — я возьму один маленький соскоб для сравнения с тем, что я брала позавчера. Я хочу посмотреть под микроскопом, изменилась ли активность грибка. Можно?

— Можно.

Она взяла соскоб. Аккуратно, маленьким ножом, по краю одной из подсохших язв. Перенесла в плошку с морской водой. Закрыла. Подписала: «день 4, после первой ванны и мази, груди по верх. краю».

— Готово, — сказала она.

— И что дальше?

— Дальше повторяем. Сегодня — ещё одна ванна и мазь. То же самое. Завтра утром — у меня будет инструмент для подтверждения диагноза, мастер Шенн принесёт линзу. Я смогу посмотреть наш сегодняшний соскоб и сравнить с позавчерашним. Если активность грибка снизилась — значит, лечение работает. Дальше будем продолжать.

— А антибиотик?

— Через два-три дня. Сначала я смотрю, какой штамм плесени даёт нужное вещество. Потом извлекаю вытяжку. Потом тестирую. Потом — вам.

— Хорошо.

Она отступила. Села обратно на стул. Аэдрис застегнул рубаху — медленно, не торопясь.

В покоях было тихо. За окном небо стало густо-оранжевым — солнце уходило за горизонт. Лампа на столике горела мягким жёлтым светом. Где-то очень далеко, в глубине дворца, тихо журчал водопад.

— Аэдрис, — сказала Вера. — Можно я задам ещё один вопрос. Не как лекарь.

— Можно.

— Иссара утром мне рассказала про жемчужину. Подробно. То, что я не знала раньше.

Он не ответил сразу. Кивнул. Очень коротко.

— Я знаю, что она тебе рассказывала, — сказал он. — Точнее, я этого не знал точно, но догадывался. Она сегодня позже придёт ко мне и расскажет то же самое, я полагаю.

— Ты ещё не знаешь?

— Не до конца. Я знаю, что у меня изменился узор на сердцевине. Я знаю, что это что-то значит. Я не знаю точно, что. Иссара мне ещё не объясняла. Я ждал, что объяснит — и сейчас, я думаю, объяснит.

— То есть ты пока не знаешь, что у тебя начала делиться жемчужина.

Долгая пауза.

— Догадывался, — сказал он наконец. — Я драконов читал и слушал четыреста лет. Я не знаю этого как факт, я не наблюдал у себя этого ни разу, я даже у других не видел вблизи. Но я догадывался. Когда сегодня утром я смотрел в зеркало на свою грудь, я думал: «это похоже на то, о чём поют старые песни». А подтверждения у меня нет. И мне надо было услышать его не от себя, а от того, кто видит со стороны.

— Иссара видит со стороны.

— Иссара видит. И она мне сегодня скажет.

Они помолчали.

— Аэдрис, — сказала Вера.

— Да.

— Это для тебя, насколько я понимаю, серьёзно.

— Это для меня очень серьёзно. Это не происходило со мной четыреста двенадцать лет. Это не происходило с императорами Лазурного Двора последние двести лет. Это редкое явление. Это не каприз. Это, как мне сейчас представляется, более серьёзное, чем диагноз грибка.

— Я знаю.

— И я хочу тебе сказать прямо сейчас одну вещь.

— Какую?

Он посмотрел на неё очень серьёзно. Не флиртуя. Не играя. Просто — посмотрел.

— Я не буду тебя ни к чему вынуждать, — сказал он. — Что бы ни происходило в моей жемчужине, это моё дело. Это не отменяет твоего выбора. Если ты завтра скажешь мне, что хочешь домой, — мы будем искать дорогу. Если послезавтра скажешь, что хочешь остаться, — будешь оставаться. Если хочешь меня лечить и больше ничего, — будешь лечить и больше ничего. Я уважаю это, и я хочу, чтобы ты знала, что я уважаю это до того, как мы оба узнаем подробности от Иссары. Не после.

Вера долго на него смотрела. У неё в груди опять что-то странное случилось — не то сжалось, не то наоборот, расширилось. Она не разобрала.

— Спасибо, — сказала она. — Я это слышу.

— Хорошо.

Они посидели ещё минуту в молчании. Аэдрис взял свою чашку. Долил в неё из небольшого кувшина что-то горячее — не Вере, себе. Отпил. И вдруг сказал:

— А ты с кем-нибудь живёшь?

— Что?

— С кем-нибудь живёшь. У тебя дома.

— Сама. С Сёмой.

— Это та кошка, чёрная с белым пятном на груди.

— Это та кошка, да.

— А до неё?

— До неё была одна, рыжая. Она прожила восемнадцать лет. Сёма у меня третий год.

— Ты хорошая кошатница.

— Откуда вы знаете?

— Аэдрис. Не вы.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты долго прожила с одной, восемнадцать лет — это много. И сейчас, когда новой, ты её взяла к себе и кормишь, и тебе по-настоящему важно, чтобы она была накормлена, пока тебя нет. Это не у всех. Многие люди в моей стране кошек просто терпят. Ты — нет.

— Это профессиональное.

— Это не профессиональное. Это ты. Профессиональное у тебя — это то, как ты сегодня прощупала мне ключицу. Ты прощупала её, как прощупывают сложный механизм. А с кошкой ты разговариваешь. Это разное.

Вера помолчала.

— Аэдрис. Это что — наблюдение или комплимент?

— Это наблюдение. Если в нём звучит как комплимент — это не моя вина, я не подбираю слова.

— Это комплимент.

— Тогда комплимент.

Она против воли улыбнулась.

— У вас, — сказала она, — четыреста лет тренировки. Я полагаю, вы знаете, как заставить женщину улыбнуться, даже если она очень устала и хочет спать.

— Я не четыреста лет тренировался. Я двести лет не разговаривал с женщиной так, как