Попал! В хоршие руки. Лазейка-портал 2 - Мартиша Риш

бы я провинилась. Передо мной икра, кусок морской рыбы, немыслимые деликатесы, соусы и закуски — все в окружении дорогого фарфора и серебра искусной работы. Некоторые блюда так и вовсе покрыты иллюзией. И кто только догадался зачаровать ломтики овощей так, чтобы они перелетали и переползали по узкому блюду наподобие змеи? Ясно кто, какой-нибудь маг, которому нужны были деньги.

Аня смотрит в окно, баюкает в руках чайную ложку, корчит недовольную гримасу в то время, как Оскар поет соловьём. Там, за окном, стоят две чудесные кареты, яркие, новенькие, со впряженными в них лошадьми. Муж старался мне угодить, и не только мне, Анютке вон тоже. Оскар со всей тщательностью выбирал нам подарки, не абы что купил, нет. И не самое дорогое, а самое нужное — чтобы удобно было сидеть, чтобы мухи не залетали в салон, а моль не точила изнутри кресла, чтобы было приятно ощущать под руками подлокотники, искусно выточенные из слоновьей кости. Чтоб обивка подходила к цвету волос и белоснежной коже жительниц севера. Моя бледность нисколько не смущает вампира.

Заботился он, а мы не ценим, ни я, ни дочка моя. Драгоценности, одежда, замысловатые украшения для волос со вставленными в них лунными камушками для того, чтобы ночью не искать, если где-то оброним, такие камни сразу станут светиться. И слуг он нам нанял. Так от чего так больно в груди? Почему я никак не могу насладиться той роскошью, что внезапно меня окружила? Не могу даже думать о ней, будто бы украла, а не взяла по праву? И боль души все сильней отдает в груди. Вампир взял меня за руку, легонько провел пальцами по плечу — заботится и ласкает. Прошлая ночь наша с ним была сродни чуду — яркая, горячая, полная таких страстей, о каких и вспоминать теперь стыдно. Как жадно и как умело я принимала, словно награду, кипучую страсть упыря. Прикрыла глаза, нет, не дам вырваться наружу ни единой слезинке. Так они и останутся все в моем сердце. Нельзя дать им пролиться!

— Супруга, вам дурно?

— Нисколько, просто немного устала.

— Женщина создана богами для того, чтобы нести красоту, уют и заботу в свой дом. Полагаю, вам не следует трудиться. Это может вас утомить.

— А деньги откуда возьмутся? Из тумбочки? — зло и невпопад ответила я. Аня вздрогнула, ткнула вилкой в тарелку, раздался скрип, похожий на визг. И мотылек из цукини взлетел. Дочка поймала его, сунула в рот. Представляю, как чарованное блюдо бьётся теперь у нее на остреньком язычке.

— Полагаю, из шкатулки. Я намеренно оставил ее на столе. Но, если вам это непривычно, то могу переставить шкатулку в тумбочку. У всех свои привычки. Если вам приятно считать перед сном деньги, вы вполне можете это делать. Звон золотых мне нисколечко не помешает.

— Ничего, пускай на столе.

И кусок снова застрял у меня в горле. Муж так заботится обо мне, у нас будут дети. Как легко я согласилась на эту беззаботную жизнь, кажется, что продалась. Оскар — вампир, чудовище, такое же легендарное, как дракон. И тот плод, который я ношу под сердцем, станет его продолжением — кровопийцей. Я могу хотеть верить во все, что угодно, любить, испытывать страсть, но правды это не отменит. Легенды не могут врать. Я целый день провела над книгами в библиотеке, читала, рассматривала картинки, искала в сети. Ничего хорошего о вампирах я не нашла. Все одно — упыри, губители человеческих жизней и судеб.

Моя рука непроизвольно ложится на живот и мне становится дурно по-настоящему. Как так вышло, что я здесь оказалась, что все это случилось со мной? Хочется выть в голос, надавать себе вчерашней пощёчин, оттаскать за волосы. Нет, ничего уже не исправить. Я — дура, трижды за свою жизнь. Сначала отец Аньки, но он хоть ребенка мне подарил. Потом Ванька, который меня не любил, а только использовал, прикрываясь мнимой заботой. Теперь вот упырь. Неужели мне в жизни выпала такая вот доля — любить не тех, знать, что никто не поможет, не иметь сил, чтоб выпутаться из неподходящих мне отношений.

Избавиться от ребенка я не смогу, такая особенность, знала ведь, что если хоть раз рискнуть и что-то из этого выйдет, то придётся рожать. Для меня вариантов тут нет. Как же я так попалась?

— Супруга, может быть, вызвать лекаря? — обжигающее прикосновение мужской руки, бездна настороженности во взгляде, трепет ресниц. И как же он красив, мой невероятно заботливый муж, мое ручное чудовище. Только я не верю ему, боюсь, что он запросто может выпить меня досуха, просто убить. А не меня, так другую. И в ушах до сих пор стоит злой шепот Дальона, парень клял нас, весь этот дом, угрожал, покуда мы с Оскаром вытаскивали его из-под кровати. И ведь Дальон пытался меня предупредить, говорил, что или погибнет Оскар, или же все королевство будет уничтожено. И выбора как будто бы нет.

Я могу убить мужа. Это не так уж и сложно, если подумать. А потом? Потом мы уедем далеко-далеко. Я, Анюта, Анджел. Если парень способен будет простить мне такую утрату. Или убить и его? Ведь я понятия не имею, как и когда он пройдет свою инициацию. А если не пройдет? Так и останется человеком? Может, и мой ребенок не обречен стать кровопийцей? Может быть, инициация, после которой вампиры пьют кровь, необязательна? Нет, я не смогу убить пасынка, да и убийство мужа для меня это слишком.

— Светлана, я располагаю зельями. Есть плесневелый корень аира. Или хочешь, я могу тебя м-мм надкусить? Любая хворь мигом пройдет. Взгляни на Дальона, он в добром здравии.

Я перевела взгляд на невольника. Выглядит он, как студент в свою первую сессию. Серая кожа, невменяемый взгляд, засыпает над своей тарелкой. Успокоительный сбор слишком уж сильно помог, впрочем, и влито в невольника было немало. Крышечка графина не вовремя отлетела. Вот и выпил он его почти целиком. Жаль, конечно, но ничего не поделать.

— Нет уж, спасибо. А что, твой укус и вправду способен лечить? — вот уж никогда не поверю.

— В целом да, — с некоторой гордостью произнес муж, — Если я стану кусать тебя раз в десять лет, то ты перестанешь меняться телом. Только суть твоя будет меняться.

— Ни за что не поверю.

— Напрасно, — Оскар будто бы огорчился, перенес свой взгляд на Анютку.

— Меня кусать точно не нужно. Я не хочу еще на десять лет зависнуть в теле подростка. — Да я