Идеальный отец - Alexis Hall

Спад наконец решил, что я интереснее ковра, и потрусил поздороваться.

– Полагаю, – задумчиво проговорил я, почесывая ему уши, – он произнес свое первое слово. И это «гав».

– Гав, – подтвердил Спад.

– Думаю, – Оливер достал поводок и ловко пристегнул его к шлейке, – что это технически вокализация.

– Думаю, ты технически вокализация, – сказал я ему. Очень по-взрослому.

Оливер приподнял бровь.

– Ты снова разговаривал с Колином?

– Он пристает ко мне, когда Спад какает.

– Думаю, он просто проверяет твои границы.

– Он не проверяет мои границы, – запротестовал я. – Он просто маленький говнюк.

– Он ребенок.

– Да, и некоторые дети – говнюки. Это, знаешь ли, базовый факт детского бытия.

Мне не хотелось думать, что Оливер выглядит поучительно, но он начинал выглядеть поучительно.

– Если относиться к нему как к говнюку – он и будет соответствовать ожиданиям.

Внутренне я готов был стоять на своем до последнего в вопросе о говнючести Соседского Мальчишки. Но это была не та дискуссия, которую хотелось вести с партнером в субботу утром, стоя в домашних штанах, когда на повестке дня была Большая Прогулка. Поэтому я просто сказал: «Ну ладно», потом: «Подожди секунду» – и пошел наверх переодеваться.

Штаны чуть менее домашние и немного более приличная футболка – и вот мы втроем уже шли в парк.

– Доброе утро, мистер Блэквуд! – крикнул Соседский Мальчишка с жизнерадостным видом.

– Доброе утро, Колин, – откликнулся Оливер, коротко помахав и тут же отвернувшись – как раз вовремя, чтобы не поймать взгляд чистого сатанинского торжества, которым Соседский Мальчишка наградил меня секунду спустя.

Одним из аргументов в пользу этого дома, когда мы только его смотрели, была близость к очень красивому парку – полторы улицы пешком. Тогда мы не вполне могли сформулировать, зачем нам красивый парк, – просто казалось, что хорошо иметь его под рукой. Думаю, мы смутно предполагали, что там приятно гулять. Возможно, с собакой – хотя это было еще до разговора о том, а нужна ли нам вообще собака, и до все более неоднозначного разговора а не является ли собака репетицией чего-то… двуногого. На практике, конечно, мы туда ни разу не ходили – потому что стоит где-то поселиться, и начинаешь беспечно игнорировать все, что когда-то тебя в этом месте привлекало.

Поэтому особенно приятно было наконец вести в парк нашего щенка – того самого, о котором мы оба втайне мечтали. Было прекрасное свежее осеннее утро – бледно-голубое небо, утки, деловито рассекающие по озеру, и Спад, скакавший вокруг с таким восторгом, будто за всю жизнь ни разу не бывал на улице. Что, если задуматься, почти соответствовало действительности – не считая коротких учебных прогулок и выходов на улицу для внесения записи в Летопись Испражнений. Впрочем, это означало, что с его точки зрения мы, по существу, привели его в огромный-огромный туалет. И если смотреть глазами Спада – весь мир был огромным-огромным туалетом.

Откровенно говоря, я его понимал.

– Ты в порядке? – спросил Оливер.

– Да, – сказал я. – Просто думаю, что с точки зрения Спада весь мир – это огромный-огромный туалет.

– Люсьен, я даже не знаю, что сказать…

– Скажи, как я невероятно обаятелен и оригинален.

– По-настоящему, – Оливер мечтательно устремил взгляд куда-то вверх, – не знаю, как я столько лет прожил, не осознавая, что единственное, чего мне не хватало для полноты жизни, – это человек, который скажет мне, что с точки зрения нашей собаки весь мир – огромный-огромный туалет.

– Окей, – сказал я. – Но это правда. И ты так думаешь.

Он перехватил поводок и взял меня за руку.

– Ты прав. Так и я думаю.

– И это правда.

– И, – признал он нехотя, – это правда.

– Гав, – сказал Спад, подтверждая туалетность мироздания. Вслух. Не демонстрируя. Хотя, разумеется, у моего сексуального парня-адвоката в кармане на всякий случай лежал пакетик.

Пока мы брели вдоль дорожки и Спад самозабвенно резвился в своем огромном-огромном туалете, я пытался наслаждаться моментом и не думать слишком много ни о том, что Соседский Мальчишка – социопат-манипулятор высшей пробы, ни о том, что панк-граф вот-вот уничтожит мое средство к существованию, ни о том, что вон тот парень – очень привлекательный парень, который как раз трусил нам навстречу, – совершенно определенно смотрел на Оливера.

Я, в общем, его не осуждал: Оливер был неотразим – чистое пламя, а не человек, – особенно вот так, расслабленный, в одном из своих хорошо сидящих кремовых свитеров. Хотя, если честно, он был неотразим и в другой раз – когда совсем не расслаблен и в костюме, потому что спасает невиновного человека от тюрьмы. И во все остальные разы тоже. Так или иначе, кто-то любовался моим парнем, и это было совершенно нормально – потому что мой парень не любовался им в ответ.

Что означало: после стольких лет я наконец победил в этой гомосексуальной игре.

Оливер посмотрел на меня с любопытством – наверное, поймал мою улыбку, а улыбался я чаще большинства людей, но все равно не настолько, чтобы это было моим привычным состоянием.

– Ты выглядишь довольным.

Я понимал, что хвастать перед парнем тем, что он настолько влюблен в тебя, что не замечает, как на него заглядываются, – это несколько моветон. Поэтому я слегка замялся.

– О, я просто… вспомнил кое-что.

– Что именно?

– Это было в то время, когда мы занимались всем этим «встречаемся, но как бы не встречаемся, но все-таки встречаемся».

– Да, – улыбнулся Оливер. – Период нашей жизни, когда мы оба вели себя исключительно разумно.

– Для правдоподобия, – напомнил я.

Он кивнул.

– Разумеется.

– Так вот. В рамках своего исключительно разумного и правдоподобного поведения я… – Пожалуй, стоило просто рассказать ему про Привлекательного Бегущего Парня. Блядь. – Я имею в виду, ты просто, знаешь, всегда совершенно непринужденно был лучшим, что со мной случалось, а я никак не мог представить, что когда-нибудь буду… ну, чего-то стоить…

– Люсьен, – сказал он, слегка укоризненно – и именно эта укоризна казалась мне странно романтичной: она означала, что ему и правда не приходило в голову думать обо мне так же плохо, как я думал о себе сам.

–