Ее наемник - Маккини Аманда

в папоротник, тяжесть его тела, защищавшего меня; жестокость, которой он оборвал жизнь человека, целившегося в нас. И — поцелуй. Простой, внезапный, такой запретный, что я почувствовала, будто сделала шаг в пропасть.

«Я не умею, Сэм», — сказал он тогда.

Я резко села, и по венам прокатилась волной смесь утреннего холода, дрожи, тревоги и нескромного, горячего возбуждения.

Он сожалеет?

Сожалел ли он о том, что коснулся меня, что позволил себе опустить щиты?

Эта мысль выкручивала желудок. Я знала точно одно: я — не сожалела.

Передо мной тянулась тропа в сторону цивилизации, туда, где, в конце концов, чему-то найдётся место, что можно назвать домом. Моя родная жизнь — спокойная, предсказуемая, никчемно-безопасная — была так близко, что я почти чувствовала вкус привычного кофе.

Дом.

Подальше от него.

Последний день. Последняя ночь. Как же быстро всё переворачивается, когда рядом человек вроде Романа.

Его пальцы коснулись моей поясницы — почти невесомо, как ветер, который пробирает кожу до мурашек. Я повернулась к нему, встретив взгляд зелёных глаз, ещё туманных от сна, но от того только более красивых, мягких, невероятно живых.

Уголки его губ дрогнули, будто он улыбнулся во сне и ещё помнит его.

Некоторое время мы просто смотрели друг на друга, пытаясь понять — то ли, что случилось между нами прошлой ночью, то ли то, что неизбежно произойдёт сегодня.

— Ты в порядке? — спросила я тихо.

— Да, — ответил он сразу, уверенно, как будто отрезал. — А ты?

— Да.

Он притянул меня к себе, и этим небольшим движением, в котором не было ни принуждения, ни сомнений, только спокойная, уверенная нежность, — он словно укрепил тонкую нить между нами, сделал её настоящей.

И я чувствовала всё сразу: восторг, дрожь, надежду и такой чудовищный страх, что хотелось смеяться — иначе я бы точно расплакалась.

Потому что из всех мужчин на планете я, Саманта Грин, влюбилась в наёмника.

После кофе и сухих пайков Роман ушёл проверять периметр, оставив меня собирать вещи, и его отсутствие вдруг оказалось почти физической пустотой. Он вернулся молчаливым, но спокойным, и мы вышли ещё до рассвета — как будто ночь со своей жестокостью и страстью была всего лишь сном, о котором никто из нас не смел говорить.

Идти было легко, пока мы разговаривали. Утро наполнилось лёгкими поддразниваниями, смехом, ворованными поцелуями, которые он дарил быстро, будто боялся, что я исчезну, если он задержится хоть на секунду дольше. Мы говорили о глупостях, о неважных вещах — обо всём, кроме единственного: что через несколько часов мы расстанемся.

И странно — говорил в основном он.

Как будто после нашего поцелуя его вечная броня осталась где-то в ручье, куда мы упали ночью.

Он учил меня читать солнце, ориентироваться по теням, разжигать огонь с помощью камней. Я узнала о нём такие маленькие, странные детали, которые делают человека… человеком. Он ненавидит арахисовое масло. Он был единственным ребёнком. У него есть нелепая татуировка Конана-варвара, сделанная пьяной стриптизершей в Бразилии. И он так и не рассказал, что дал ей в обмен.

И я заметила: когда разговор касался чего-то некомфортного, он закатывал рукава; когда увлекался, глаза у него начинали блестеть; а когда думал, что я не смотрю — он смотрел на мои губы.

Но чем дольше мы шли, чем ближе становилась цивилизация, тем тише он становился.

Словно возвращение к миру людей стягивало вокруг него старую броню, кусок за куском.

День переходил в вечер, и мне казалось, что каждый шаг не приближает меня к дому — он отрывает меня от него. От Романа.

Каждый километр — как будто кому-то удаётся вырвать одну клетку моего сердца.

Мы встретили троих туристов — первые нормальные люди с нашего побега. Они прошли мимо, улыбаясь, даже не подозревая, что мы оставили за собой смерть, кровь и страх.

Я думала о своих друзьях дома. Как они будут смотреть на меня? Что скажут? Что я скажу им?

Смогу ли я когда-нибудь снова быть прежней?

Нормальной?

Сомневаюсь.

Потому что никто из них никогда не поймёт того, что теперь будет жить во мне.

Никто — кроме Романа.

33

СЭМ

«Расскажи мне о своей маме», — тихо произнёс Роман, когда мы остановились под тенью огромного дерева на смотровой площадке, высоко над сверкающей голубой рекой, которая струилась далеко под нами, словно жила отдельной жизнью.

С противоположной стороны ущелья обрушивался водопад — белоснежный, ревущий, почти святой в своей силе. Мы сидели на самом краю утёса, свесив ноги в пустоту, будто пытались убедиться, что ещё не упали в неё.

«Моя мама — ангел на земле», — сказала я, глядя куда-то вдаль, туда, где туман рассеивался над водой. — «Она прожила всю свою жизнь ради других. Она самый бескорыстный человек, которого я когда-либо знала».

Роман протянул мне батончик мюсли, и я взяла его — голод уже давно напоминал о себе, но сейчас это ощущения казалось мелочью рядом с тем, что бурлило внутри меня.

«Хочешь знать, что самое безумное?»

«Да», — ответил он без паузы.

«Знать, как ей больно сейчас… — это хуже всего». Я почувствовала, как напряглась челюсть. — «Её здоровье нестабильно, и я ненавижу себя за то, что стала причиной её страданий. Каждый день я думаю — что, если с ней что-то случилось, пока я была там, в плену? Что, если я бы так и не вернулась? Не успела бы…»

Внутри меня что-то хрустнуло, будто тонкая ветка под ногой.

«Боже, как же я их ненавижу, Роман. Ненавижу».

«Я знаю», — сказал он, положив ладонь поверх моей, не сжимая её, просто давая понять, что он здесь, рядом, что он понимает — возможно, единственный, кто действительно понимает.

«А теперь расскажи ты... о своей», — попросила я. — «Какой она была?»

Роман поднял небольшой камень, подержал его в пальцах и бросил в пропасть перед нами. Мы смотрели, как он падал, крошечной тенью двигаясь к воде.

«Она любила печь», — произнёс он после короткой тишины. — «Каждое воскресенье утром она делала блинчики с бананом и шоколадной крошкой».

Я улыбнулась, и он продолжил:

«Не понимаю, где она брала на это деньги, но каждое утро воскресенья я просыпался под этот запах. Я ждал его всю неделю — не только потому, что это были лучшие блинчики в мире, а они действительно были потрясающими, но потому, что это было единственное время, когда она садилась со мной