Любовь на поражение - Анна Олеговна Ковалева

Бег с препятствиями и без, нормативы по рукопашке и стрельбе, марш-броски в полной нагрузке.

А в качестве очередного наказания меня заставили тащить ящик с патронами, и я чуть не сдох к концу седьмого километра.

— А чего ты хотел, Орлов, — ухмыльнулся сержант Степанов, — привыкай. Вдруг завтра война, а отряду нужны патроны? Они из воздуха не берутся. Так что подотри сопли и тащи свою задницу вперед.

Помогало мне только то, что дядя Макс занимался со мной и братом, так что стрелял я хорошо, да и прочие нормативы сдавал нормально.

Но от нагрузок всё равно было хреново. Тело в первые дни болело так, словно его пинали десять человек целую неделю без перерыва.

А еще постоянно хотелось жрать. Просто зверски. Того, что мне давали в столовке, не хватало. Все калории уходили на стадионе и площадке.

Зато на дурь времени не оставалось, да. И агрессии поубавилось. Успокоился я, мозги остыли. Постепенно наладились отношения с парнями.

Ну, со всеми, кроме Толмачева. Он продолжал смотреть на меня с неприязнью, но больше не лез. И рот свой не разевал. Наказаний и ему хватило с лихвой.

А еще мне очень близко пришлось познакомиться с утюгом, нитками и иглой. Форму приходилось подшивать и гладить самому, да.

Исколол все пальцы в кровь, пока сносно научился стежки делать. Трындец. Сразу по дому взгрустнулось, где этим всем занималась мама или прислуга.

А тут самому пришлось руками работать. Но и к этому пришлось привыкнуть.

Что же до Вики, то я по-прежнему вспоминал о ней, рассматривал фотографию, много думал.

Она мне ночами снилась, покоя не давала.

И я действительно понял, что влюбился. По уши. Потому и вел себя как гондон.

На этом фоне сдружился с одним парнем, Мишкой Ионовым. Сидели, болтали как-то перед отбоем.

Он рассказал мне о своей невесте, которая осталась дома. Поделился опасениями о том, что не дождется его из армии.

— Ну и зачем тебя тогда такая девка, которая ноги сдвинутыми год подержать не сможет? На кой хрен тебе жена, слабая на передок?

— Да не гулящая моя Снежка, — скривился Миха. — Хорошая она, верная.

— А чего переживаешь тогда?

— Люблю ее очень, сил нет. Скучаю безумно, вот и лезет в голову всякая чушь. Тревожно.

— Совсем кукуха засвистела от любви и тоски? — подъебнул его со смешком.

— Уж чья бы корова мычала, Мить. Сам-то сохнешь по своей Виктории. Что делать-то будешь?

— Да хрен его знает, — пожал плечами. — Сложно всё, она меня не то что, не ждет, но и вообще видеть не желает. Остается надеяться, что за год остынет и выслушает. Что поймет и примет несмотря на все мои косяки.

— Значит, серьезно настроен?

— Более чем, Мих. Более чем.

Как только мысли разложились по полочкам, стало легче. Я ведь творил херню от непонимания, превратившееся в раздражение, неудовлетворенности и безысходности.

А теперь понял и принял свои чувства как данность.

Крепко Вика меня зацепила, глубоко в душу запала. Поэтому так корежило, плющило и таращило. Как наркомана в ломке.

И к концу армейского года я окончательно понял, что не отпустит уже меня. Мое наваждение оказалось любовью.

Странной, дикой, одержимой, но любовью.

На что надеялся? Ну, хотя бы на то, что Вика успокоилась за год, что мои выходки хоть чуть-чуть стерлись из памяти, на то, что мы сможем спокойно сесть и поговорить.

Но всё рано с приближением дембеля начинал нервничать всё сильнее. Поэтому и поехал с Мишкой в Иркутск. Чтобы чуть-чуть с мыслями собраться перед возвращением в Москву.

Кстати, Снежана его дождалась. Она ждала на перроне с букетом цветов и тут же кинулась к любимому в объятия.

Я даже позавидовал немного. Хотя вру, сильно позавидовал. Мне такой горячей встречи ожидать не приходилось.

Батя у Михи был кадровым военным, всего пару лет назад в отставку вышел. Заметив мое смурное настроение, усадил вечером на кухне, достал бутылку и сказал:

— Ну что, солдат, чего нос повесил? Рассказывай. Что, невеста не дождалась?

Ну и я рассказал, как дело было. Почему-то Петру Сергеевичу признаться было легче, чем кому-то из родных.

Или мне просто надоело держать всё в себе и вовремя попался человек, желающий выслушать.

— Ой дурак, — покачал головой товарищ майор, выслушав меня. — Совсем молодо-зелено. Ну что я могу сказать — извиняться тебе долго придется. Так что суши сухари и затягивай ремень. Попотеть сильно придется, поухаживать за дамой сердца.

В общем, хорошо с ним поговорили, душевно.

А утро началось с побудки в шесть утра и быстрого завтрака. А потом нам с Михой всучили две лопаты, вывели на огород и сказали: копать отсюда и до обеда…

В общем, нас заняли интенсивным физическим трудом на всю неделю. Землю надо было перекопать, грядки полить, крышу на парниках перетянуть, навоз из свинарника и конюшни вывезти, живность покормить.

А живности у Евсеевых было много: и гуси, и свиньи, и козы, и лошади, и куры с индюками.

Миха ржал, когда я шарахался то от свиньи, трущейся о ноги, то от гуся, так и норовящего цапнуть за штанину.

— Ну чего ты, Мить, — стебался он, — погладь Машку, видишь, она в тебе души не чает. А Васька соперника видит, думает, что ты заглядываешься на его гусынь. Вот и норов показывает.

— Да блять, — ругался я. — Кто дает скотине человеческие имена? Машка, Васька, Гошка… Чокнуться же можно.

В ответ друг лишь ржал как конь. Ну ему-то что, он с детства к такой жизни привык. А я всю эту живность живой только в мультиках видел. Для меня это всё было дико.

Как будто жизнь в параллельной вселенной.

Отдельный прикол был, когда нас послали яйца собирать.

— Слушай, — я поморщился, вытащил два еще теплых яйца и положил в корзинку, — А это обязательно руками делать?

— А ты думал, несушки сами свои яйца собирают и к столу приносят? — Миха хохотнул, посмотрев на меня, как на идиота.

— Я думал, это автоматически происходит.

— Так-то ж на птицефабриках, Мить. Там да, транспортеры, яйцесборы, автоматические сортировщики. А в домашнем хозяйстве всё самим делать нужно. Кстати, если вздумаешь посетить птицефабрику, захвати с собой противогаз. А то загнешься от вони с непривычки.

— Спасибо, воздержусь. Такой экстрим не для меня.