Белоснежка для босса - Алёна Амурская

Я достаю телефон и набираю Машку. Гудки. Раз, два, три...

— Алло, — говорит сестра наконец, и сразу отчитывается: — Всё нормально. Все живы, здоровы и в норме.

— Женя где? — спрашиваю я, чувствуя, как голос становится мягче сам собой. — Павлик рядом?

Женька моментально перехватывает трубку.

— Алло, мам? — раздаётся его голос.

— Привет, сынок. Как вы там? Всё хорошо?

— Да, нормально. Мы мультики смотрим. Павлик уже почти заснул.

Я улыбаюсь, глядя в зеркало, и у меня внутри наконец отпускает. Контраст между теплым, уютным миром моих детей и этим напряженным, пафосным залом сейчас просто зашкаливает.

— Ладно. Я скоро приеду, — говорю ему и тут же осекаюсь, озадаченно прислушиваясь.

Из зала слышны голоса на повышенных тонах. Приглушённые, но отчётливо резкие, агрессивные. Кто-то говорит громко, почти кричит, другой отвечает холодно, жёстко. Прислушиваюсь, но слов не разобрать. Улавливаю только интонации, и они мне совсем не нравятся.

«Неужели кто-то напился и начал буянить? — думаю с недоумением. — На свадьбе-то? Да ещё и у таких серьезных людей, как Короленко?..»

Я сжимаю телефон и говорю сестренке быстро:

— Маш, я перезвоню. Тут... суета какая-то.

— Что там у вас? — успевает спросить она.

— Потом, — бормочу я и сбрасываю вызов.

Выхожу из дамской комнаты, и реальность бьет наотмашь.

Звук пропал. Музыка, только что разрывавшая перепонки, теперь звучит едва слышным, приглушенным фоном, словно кто-то резко выкрутил регулятор до минимума. В огромном зале повисла такая густая, липкая тишина, что кажется — ее можно потрогать руками. Гости притихли, сбились в кучки. Дети, которые минуту назад носились с визгом, сейчас кучкуются у взрослых и тихо шмыгают носами, чуя, что игра закончилась. Мужчины встали стенкой, отделяя праздничную зону от центрального пятачка перед главным столом.

Такое впечатление, что они ограждают что-то… или кого-то.

Я вижу мужские спины в дорогих пиджаках, ровные затылки и напряжённые шеи. Пытаюсь протиснуться ближе через чужие тихие “тсс”. Чья-то рука отводит меня чуть в сторону, но я упрямо просачиваюсь между людьми...

И наконец вижу центр этого вселенского напряжения.

Батянин стоит напротив Дибира Агаева — дяди Короленко, того самого колоритного родственника с важным видом, который до этого ходил по залу как хозяин судьбы, бросал громкие тосты и ловил чужие взгляды, будто собирал их в карман. Теперь же он бледный, глаза мечутся, но в осанке всё равно остаётся эта упрямая попытка держать лицо.

Сейчас он выглядит загнанным зверем.

Рядом, чуть сбоку, застыл Короленко. Взгляд у него такой, что мне становится ясно: это уже не свадьба, это суд. Он держится, потому что рядом Яна, родня и традиции, и вечер должен остаться вечером, а не превратиться в бойню прямо под люстрами. Но в челюстях у него ходят желваки, и я вижу, как пальцы его руки сжимаются, как будто он держит невидимую рукоять ножа.

— Ну, раз уж разоблачение происходит полным ходом... - слышится через толпу голос Батянина, такой ровный и спокойный, что по моей спине пробегают мурашки. — Артур, ты не против?

Короленко сжимает челюсти сильнее и смотрит на своего дядю с презрением, от которого веет леденящим отчуждением и ненавистью.

— Закопай его, — цедит он сквозь зубы.

Батянин лениво кивает.

— С удовольствием, — говорит он, и в его голосе мне слышится тень раздраженного удовлетворения. Почти незаметная, но она там есть, спрятанная под холодной деловитостью палача, исполняющего приговор. — Только уважение к вашим традициям и Артуру заставляло меня проявлять терпение к твоему шпионажу, Дибир. Я не хотел позорить его перед всеми за то, что у него такой гнилой родич. Но сегодня, видимо, судьба решила предъявить тебе весь счет разом. — Батянин делает лёгкий жест пальцами. — Охрана! Увести его.

Из толпы мгновенно появляются двое в чёрном, которых я раньше видела только мельком. Они подходят к Дибиру, берут под руки.

— И коллегу его Владимира прихватите, он работал с ним заодно.

Охрана берёт Дибира под руки. Он дёргается, пытается вырваться, но силы там уже нет, одна только гордость и страх, и это выглядит жалко именно потому, что он до последнего старается держать лицо.

В тот же момент из тени выводят еще одного человека, и у меня перехватывает дыхание от потрясения.

Потому что “Владимир” — это Вован. Знакомое лицо. Шкафоподобная фигура, короткая стрижка, вечно напряжённая улыбка. Тот самый охранник, который вечно болтался в коридорах корпорации, как липкая тень, ловил меня взглядом у лифта, кофемашины, турникетов, и смотрел так, словно знает обо мне больше, чем я сама. Тот, из-за которого у меня всегда внутри поднималось это мерзкое чувство контроля, словно лазерный прицел на затылке.

И рядом с которым Батянин всегда становился со мной особенно холодным и равнодушным.

Я вдруг вспоминаю, как генеральный в его присутствии всегда будто выключал в себе что-то живое, обезличивая всё — взгляд, интонацию... даже лишнюю секунду внимания. Я же реально тогда думала: ну вот, нафантазировала себе хорошее отношение, дура безмозглая, и какая может быть ко мне симпатия, если генеральный решил держать дистанцию...?

А сейчас пазл складывается.

Вован идёт с поднятой головой, но глаза у него бегают. И когда он проходит мимо, он бросает мимоходом на меня взгляд исподлобья. Злой, угрожающий и трусливый одновременно.

Внутри всё неприятно холодеет от мысли, что я тоже была в его отчётах с того момента, как Батянин назначил меня своей временной секретаршей. Я — со своими разговорами, маршрутом “дом-работа”, со своими детьми и привычками. Даже когда молчала, даже когда думала, что живу своей маленькой жизнью, где меня никому трогать неинтересно.

Господи, как же жутко.

Вован шпионил. Реально шпионил за всеми нами. За корпорацией, за Батяниным. А Батянин это знал и... не желал показывать ему свое отношение ко мне, чтобы что? Чтобы его конкурент не воспользовался этим? Кому именно Вован сливал информацию..?

Конкурент...

Был один такой, которого боссы часто обсуждали. Как же его звали?

Я судорожно напрягаю память.

Это было до новогодних праздников, когда я работала в приемной генерального. Совет директоров корпорации за закрытыми дверями у Батянина обсуждал «его» почти ежедневно. Но там, в стенах корпорации «Сэвэн», звучала только сухая, как щелчок затвора, фамилия: Мрачко. Она казалась мне тогда просто странной, почти комичной, неподходящей для грозного конкурента, способного пошатнуть дела семерых боссов...

Стоило об этом задуматься, как последние кусочки пазла встают на свои места в ошеломляющей догадке, от которой у меня на секунду темнеет в глазах.

Господи, как же