Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева

Вот и край. Чёткая линия: с одной стороны — последние, чахлые кусты поместья, с другой — начинался древний, нетронутый лес. Воздух здесь пах иначе — не садовой сыростью, а грибами, хвоей и чем-то диким, первобытным.

Адриан остановился в шаге от невидимой черты. Его лицо побледнело ещё больше.

— Здесь. Где-то здесь. Я помню… большой валун, похожий на голову спящего дракона. И тропа вела вниз, к ручью.

Элис посмотрела на него, потом на лес. Она сделала шаг вперёд, переступила границу. Ничего. Её тело не распалось. Она обернулась. Он стоял по другую сторону, и разница была разительной: он — часть ухоженного, хоть и запущенного, поместья; она — часть дикой природы. Они были разделены всего метром, но это была пропасть.

— Я поищу, — сказала она.

Он кивнул, не в силах говорить. Он просто стоял и смотрел, как она уходит в лес, в то место, которое стало началом его конца.

Лес был тихим и негостеприимным. Элис продиралась через заросли папоротника и бурелома, ориентируясь на описание валуна. Она нашла его — огромный, поросший мхом камень действительно напоминал какую-то спящую тварь. За ним, как и сказал Адриан, начинался спуск к ручью.

И там, у подножия склона, частично скрытая свисающими корнями древней ели, она увидела вход. Не просто углубление, а обрамлённый камнями проём, явно сделанный руками человека. Или не совсем человека. Камни были уложены в странном, гипнотическом узоре, напоминавшем спираль.

Это была пещера. Или святилище. Воздух оттуда веял холодом и запахом сырой земли, но также — сухими травами и чем-то металлическим, вроде озона после грозы.

Элис зажгла маленький фонарик (взяла его из дома на всякий случай) и осторожно вошла внутрь. Пещера была небольшой. В центре стоял плоский камень, похожий на алтарь. На стенах были выцарапаны символы — не буквы, а какие-то завитки, круги, переплетения линий. Они светились в луче фонаря слабым, фосфоресцирующим светом, будто впитали лунный свет за века.

На алтаре лежали высохшие остатки растений, несколько перьев, и… книга. Маленькая, в кожаном переплёте, потрёпанная и влажная от сырости. Элис с замиранием сердца взяла её. Страницы были из тонкого пергамента, покрытые тем же витиеватым почерком, что и пометки в книге сказок из библиотеки. Это был дневник. Дневник Элоизы.

Она не стала читать его здесь. Она бережно положила книгу в сумку, которую взяла с собой. Затем осмотрела пещеру. В дальнем углу она нашла ещё кое-что — маленькую, истлевшую от времени тряпичную куклу, сшитую из лоскутков, с двумя тёмными бусинами вместо глаз. И рядом — пучок седых, тонких волос, перевязанных чёрной нитью. Личных вещей ведьмы.

Элис почувствовала не страх, а огромную, тягучую печаль. Это место не было злым. Оно было… раненым. Как и он. Как и она сама теперь. Место, где любовь превратилась в яд, а отчаяние — в магию.

Она вышла из пещеры и вернулась к границе. Адриан стоял на том же месте, не шелохнувшись, будто и не двигался всё это время. Его глаза метнулись к её сумке.

— Ты нашла что-то.

— Её дневник, — тихо сказала Элис, переступая обратно в его мир. — И… её святилище. Оно не злое. Оно просто… очень, очень печальное.

Он вздрогнул, услышав слово «печальное». Потом кивнул.

— Да. Я помню её глаза в тот день. В них не было злобы. Была… сокрушительная боль. И я, дурак, лишь посмеялся над ней. — Он повернулся и медленно пошёл обратно к дому. — Принеси дневник в библиотеку. Мы… посмотрим. Вместе.

Они шли обратно, и Элис чувствовала тяжесть книги в сумке. Это был ключ. Возможно, последний ключ. К пониманию не только проклятия, но и той женщины, которая его наложила. И, возможно, к пониманию того, как его снять. Но после поцелуя и скрипа ворот, который не принёс свободы, надежда была уже не такой яркой и наивной. Она была тяжёлой, как этот старый пергамент, и холодной, как губы Адриана. Но она была. И этого пока что хватало.

Глава 20

Дневник Элоизы лежал на библиотечном столе между ними, как невзорвавшаяся бомба, отсчитывающая тихие секунды. Он пах сыростью, плесенью и временем, но под этим — слабым, угасшим ароматом лаванды и полыни. Переплёт из грубой кожи был стянут простым кожаным шнурком. Элис развязала его с благоговейной осторожностью, будто прикасалась к святыне или к открытой ране.

Адриан сидел напротив, не двигаясь, его лицо было маской отстранённого любопытства, но пальцы, сцепленные на коленях, были белы от напряжения. Людвиг, предварительно занавесив окна и поставив между ними графин с чем-то крепким (не вином), удалился, бросив на стол многозначительный взгляд, полный предчувствия беды.

Первые страницы были записями молодой женщины, увлечённой травничеством и старыми преданиями. Элоиза описывала свойства растений, фазы луны, поведение животных. Её почерк был уверенным, ясным, полным любви к миру. Она жила в лесу не из отшельничества, а из чувства глубокой связи с ним. Она помогала окрестным крестьянам — лечила, принимала роды, советовала. Её уважали, но и побаивались. Она была одинока.

И затем, на страницах, датированных весной 1721 года, появляется Он. Сначала косвенно: «Видела сегодня молодого графа на охоте. Слишком горд для своего возраста. Но глаза… глаза умные. Грустные, несмотря на всю его спесь». Потом чаще: «Он задал вопрос о целебных свойствах папоротника. Неожиданно. Кажется, он читает». «Случайно встретились у ручья. Он говорил о музыке. Я не ожидала такой глубины».

Элис читала вслух, тихим голосом, пробираясь сквозь выцветшие чернила и старинную орфографию. Адриан слушал, не прерывая, его взгляд был устремлён куда-то в пространство за её плечом, в прошлое. На его лице не было ни злости, ни ностальгии. Было что-то вроде болезненного оцепенения.

Записи становились всё более личными. Элоиза влюблялась. Она описывала его ум, его страсть к знаниям, его скрытую, под маской аристократизма, неуверенность. Она видела в нём не просто графа, а одинокую душу, родственную её собственной. И она надеялась. Глупо, наивно надеялась.

А потом наступила запись, обведённая траурной рамкой из чёрных чернил. Дата — день того самого бала в честь его двадцатипятилетия.

«Сегодня я решилась. Надела лучшее платье. Пошла к дому. Не для того, чтобы войти. Чтобы увидеть. Он вышел на террасу, смеясь с какими-то гостями. Я подошла. Сказала… неважно, что сказала. Предложила то, что могла предложить только я. Своё знание. Свою преданность. Себя. Он посмотрел на меня… Боже. Он посмотрел так, будто я была слизнем на его идеальном сапоге. Он