Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева

— Что мне делать? — прошептала Элис, глядя на потухшую плиту.

— То же, что и всегда, — сказал Людвиг, откладывая нож. — Быть невыносимо земной. Быть сквозняком. Но теперь, возможно, не таким настойчивым. Дать ему время осознать, что ключ не только в ваших руках. Он и в его. И что дверь, возможно, открывается не наружу, а… внутрь. В него самого. А это самое страшное путешествие.

Элис кивнула. Она положила дневник на кухонный стол. Ключ лежал на виду. Но сила была не в нём. Сила была в желании его повернуть. А он… он предпочёл сделать вид, что ключа не существует. Что это просто кусок старого металла.

Она поднялась и пошла к выходу. На пороге обернулась.

— Людвиг?

— Да, мисс?

— Заварите ему чай. С мятой. И… не говорите, что это я просила.

Людвиг почти улыбнулся.

— Считайте, что это моя собственная, деспотичная инициатива.

Элис вышла в сад. Вечерний воздух был холодным. Она подошла к оранжерее, к тому месту, где они целовались. Ничего не изменилось. Разбитые стёкла, запах гнили. И память о том скрипе ворот, который так и не стал свободой.

Она посмотрела на дом. В окне библиотеки светился огонь камина. Он был там. Со своей тенью, которая была не на полу, а внутри. И теперь ей предстояла самая трудная часть: не заставить его принять её любовь. А заставить его принять возможность быть любимым. Заставить его душу «согласиться быть увиденной» во всей её трёхвековой, испуганной, язвительной, прекрасной неприглядности. Это было куда сложнее, чем сражаться с паутиной или печь булочки. Это была битва со страхом, который стал частью его личности.

И она не знала, хватит ли у неё на это сил. Но отступать было уже некуда. Она слишком далеко зашла. И слишком много увидела. В его душе. И в своей собственной.

Глава 21

Утро после изгнания из библиотеки началось для Элис не с уныния, а с холодной, ясной решимости. Он думал, что сможет отгородиться, оттолкнуть её, вернуться в привычную раковину отчаяния? Ошибался. Она прошла через слишком много: сквозняки, мышиные войны, распадающуюся плоть, лопнувшие струны и поцелуи в оранжерее. Её не спугнёшь словами, даже самыми жестокими. Особенно когда она понимала, что за ними стоит.

Она надела своё рабочее платье, но на сей раз не простое серое, а то самое, в котором танцевала вальс, правда, без корсета. Она заплела волосы в тугую, практичную косу, и её глаза горели не слезами, а стальным огнём.

Первым делом она отправилась не на кухню, а в кладовую с бельём. Она вытащила оттуда несколько комплектов менее затхлых занавесок — не парадных, а простых, льняных, когда-то бывших белыми, а теперь пожелтевших. Затем она взяла лестницу, ведро с мыльной водой (настоящее, с запахом хозяйственного мыла, которое она привезла с собой) и отправилась в Южную галерею — ту самую, где когда-то началась их война со сквозняком.

Она не стала спрашивать разрешения. Она действовала. Сперва она распахнула все окна настежь, несмотря на прохладный утренний воздух. Затем, взобравшись на лестницу, начала срывать тяжёлые, пыльные бархатные портьеры. Они падали на пол с глухим стуком, поднимая облака пыли. Солнечный свет, не встречая преград, хлынул в галерею, освещая залыпы вековой грязи и уныния.

Именно здесь её и застал Людвиг. Он стоял в дверях, наблюдая, как она, подобно богине возмездия со шваброй, низвергает символы мрака.

— Мисс Хоторн, — начал он, но его голос звучал не осуждающе, а скорее, устало-предсказуемо. — Мастер…

— Мастер может высказать свои претензии лично, — перебила его Элис, спускаясь с лестницы с охапкой тряпья в руках. — А пока я навожу порядок в моём доме.

Людвиг замер.

— Вашем… доме?

— Да, — твёрдо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Я вычистила здесь каждый угол. Я выдраила полы, пока мои руки не покрылись мозолями. Я отвоевала бальный зал у паутины. Я накормила его обитателя булочками, когда он пытался уморить себя голодом. Я выслушала его историю и историю его сестры. Я даже пережила нашествие мышей, организованное им же. Я вложила в эти камни столько труда, столько… жизни, что теперь они принадлежат мне ничуть не меньше, чем ему. Так что выгонять меня — дурной тон. Я не уйду. Пока сама не решу. А я пока не решила.

Она говорила это не с вызовом, а с простой, непреложной уверенностью. Она не была больше гостьей или наёмной работницей. Она стала частью Вальдграфа. И частью его проклятого хозяина, хотит он того или нет.

Людвиг смотрел на неё несколько секунд, потом медленно кивнул, и в уголках его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее уважение.

— Как скажете, мисс. Только, умоляю вас, не снимайте портьеры в Красной гостиной. Портрет графини Изабеллы очень чувствителен к ультрафиолету. И сквознякам.

— Не сниму, — пообещала Элис и снова полезла на лестницу, чтобы повесить свежие, выстиранные и просушенные на сквозняке занавески. Они были тонкими, почти прозрачными, и пропускали свет, делая галерею не яркой, но светлой. Это уже было победой.

После галереи её энергия не иссякла. Она принялась за мелкий, но настойчивый саботаж. Она вынесла на солнце подушки из библиотеки (под предлогом проветривания от книжной пыли). Переставила мебель в утренней гостиной так, чтобы кресла стояли у окна, а не в тёмном углу. Даже в его кабинет, пока он не выходил, она зашла и переставила письменный набор, положив рядом с ним не чернильницу, а маленькую веточку подснежника в стакане воды.

Но главный удар она нанесла вечером, когда силы начали сдавать, а в душе зашевелилось одиночество и сомнение. Она пришла в Красную гостиную, где в сумерках портреты выглядели особенно таинственными и молчаливыми. Она села на пол перед камином (не растопленным) и, обхватив колени, начала говорить. Вслух.

— Вам, наверное, смешно, — сказала она, глядя на ряд надменных лиц. — Или жалко. Я здесь барахтаюсь, как рыба на берегу, а ваш потомок… он просто испугался. Испугался, что его спасут. Глупо, да?

Она ожидала лишь мысленного шёпота, к которому привыкла. Но в этот раз ответ пришёл… иначе.

Сначала раздался грубый, хриплый бас, исходящий, казалось, от портрета воина в доспехах с внушительными усами:

«Глупость! Мужчина не должен бояться! Он должен сражаться! Если он прячется — выбей его из укрытия! Дай ему в глаз! Хороший удар кулаком прочищает мозги лучше любой философии!»

Элис вздрогнула и уставилась на портрет. Воин