Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева

Адриан слушал, не двигаясь. Элис видела, как в его глазах мелькали мысли, быстрые, как молнии. Страх? Да. Но также и… странное облегчение? Возможность закончить всё. Разом. Не мучительным путём самопознания и принятия, а быстрым, чистым концом. Это был выход. Ужасный, но выход из тупика, который длился триста лет.

— Он лжёт, — резко сказала Элис, обращаясь к Адриану. — Он не знает, что сделает этот артефакт. Он хочет только землю.

— О, я знаю, что он сделает, — парировал барон. — В инструкциях всё подробно описано. Нужно только активировать его в месте силы. Например, в той самой старой оранжерее, где, как мне рассказали местные старухи, и было произнесено заклятье. По иронии судьбы, да?

— Ты не сделаешь этого, — сказал Адриан наконец. Его голос приобрёл ту самую, леденящую, аристократическую холодность, которую Элис давно не слышала. — Ты даже не знаешь, с чем играешь. Магия Элоизы не терпит насилия. Этот артефакт может уничтожить не только меня, но и часть земли, и, возможно, тебя самого.

— Риск — благородное дело! — весело воскликнул барон. — А теперь, если вы не возражаете, я приступлю. Мои люди уже направляются к оранжерее, чтобы подготовить… площадку. А вас, дорогой сосед, я приглашаю стать почётным гостем на своей же казни. Или вы предпочитаете, чтобы вас привели силой?

Он кивнул своим громилам у дверей. Те сделали шаг вперёд. Людвиг, до сих пор стоявший неподвижно, вдруг произнёс, обращаясь к Адриану:

— Мастер. У вас есть выбор.

Все посмотрели на дворецкого. Его лицо было пепельно-серым, но глаза горели.

— Выбор? — усмехнулся барон. — Какой выбор? Сдаться или быть протащенным по земле?

— Не такой, — сказал Людвиг, глядя прямо на Адриана. — Вы можете позволить ему это сделать. Или… вы можете защитить свой дом.

Адриан смотрел на Людвига, потом на Элис, в глазах которой читался немой ужас и мольба. Он видел барона с его жадным блеском в глазах. Он чувствовал тяжесть трёхсот лет на своих плечах. И он чувствовал что-то ещё — тонкую, хрупкую, но живую нить, связывающую его с этой девушкой, с этим домом, с памятью сестры, с самой землёй.

Страх перед свободой был огромен. Но страх перед тем, что Вальтер фон Штайниц осквернит память Элоизы, Элизы, сам дух этого места, оказался сильнее. Потому что это было уже не про него. Это было про тех, кого он любил, даже если не умел это выразить. И про ту, кто полюбила его тень.

Он выпрямился. И в его позе, во взгляде появилось что-то, чего Элис не видела никогда — решимость не жертвы, а хозяина. Хозяина, который, наконец, понял, что значит нести ответственность.

— Нет, Вальтер, — сказал он тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика. — Ты ничего здесь не сделаешь. Это мой дом. И я его защищу.

Он повернулся к Элис, и в его взгляде была просьба и что-то вроде извинения.

— Прости. Кажется, придётся немного… пошуметь.

И прежде чем барон или его люди успели среагировать, Адриан поднял руку. Не для жеста. Просто поднял. И тени в холле — от канделябров, от статуй, от них самих — вдруг ожили. Они сгустились, потекли по стенам, сплелись в тёмные, вязкие щупальца, которые обвили ноги наёмников. Те вскрикнули от ужаса, пытаясь вырваться, но тени держали с силой железных кандалов.

Барон отпрыгнул, лицо его побелело.

— Что это? Колдовство!

— Нет, — сказал Адриан, медленно приближаясь к нему. Его глаза горели янтарным светом. — Это дом. И он слушается хозяина. Даже если у того нет тени. Особенно если у того нет тени. Отдай артефакт, Вальтер. И убирайся. Пока я позволяю тебе уйти.

Но барон, охваченный жадностью и паникой, не сдавался. Он выхватил артефакт и с криком швырнул его на каменный пол холла.

— Ломайся сам, если можешь!

Диск ударился об пол с металлическим звоном. И… активировался.

Чёрный свет, холодный и беззвучный, ударил из него, заполняя пространство. Он не освещал, а поглощал свет. Свечи погасли. Тени, державшие наёмников, взвыли и рассеялись. Элис почувствовала, как у неё закружилась голова, а в ушах зазвенело. Артефакт работал. Он рвал связи. И первое, что он начал рвать, была связь Адриана с самим собой.

Граф вскрикнул — тихо, но с такой болью, что Элис бросилась к нему. Он стоял, согнувшись, его контуры стали размытыми, нестабильными, будто он начал растворяться здесь и сейчас, без всяких ворот.

— Останови его! — закричала она Людвигу, но дворецкий лишь смотрел с ужасом, понимая, что это вне его компетенции.

Барон, увидев эффект, захохотал.

— Видишь! Видишь! Он работает!

Адриан поднял голову. Его лицо было искажено мукой, но в глазах горела ярость. Не отчаяние. Ярость защиты. Он посмотрел на Элис, на Людвига, на стены своего дома. И тогда он сделал то, чего никогда не делал прежде. Он не пытался сопротивляться силе артефакта. Он… направил её.

Он вытянул руку не к диску, а к самой земле под ногами, к камням Вальграфа, к памяти, вплетённой в каждую балку.

— Дом, — прошептал он хрипло. — Держи меня.

И дом отозвался.

Не тени. Сам дом. Камни затрещали, с потолка посыпалась пыль и мелкая штукатурка. Из стен, из-под пола, потянулись тонкие, серебристые нити — не света, а чего-то вроде воспоминаний, застывшей энергии места. Они обвили Адриана, стабилизируя его форму, противостоя чёрному свечению артефакта. Это была не магия в привычном смысле. Это было… признание. Дом признавал своего хозяина. И отказывался его отпускать.

Артефакт, встретив сопротивление не индивидуальной души, а целого, древнего места силы, загудел громче, треснул — и погас. Чёрный свет исчез. Диск лежал на полу, потускневший и безжизненный.

В наступившей тишине было слышно только тяжёлое дыхание Адриана. Он стоял, опираясь о стену, но целый. Барон и его люди, освободившись, в панике бросились к выходу.

— Убирайтесь, — прошептал Адриан, даже не глядя на них. — И если вы когда-нибудь снова появитесь здесь, я не буду так милосерден.

Они сбежали, оставив за собой распахнутую дверь и сломанный артефакт.

Элис подбежала к Адриану. Он дрожал.

— Ты… ты использовал дом, — прошептала она.

— Да, — он выдохнул. — Я попросил его о помощи. Впервые. И он… помог.

Они стояли в полуразрушенном холле, среди пыли и страха, но впервые за триста лет Адриан фон Лер не чувствовал себя пленником. Он чувствовал себя защитником. И защищённым. Это был новый, пугающий и невероятный вид свободы — свободы быть частью чего-то большего, а не просто узником в пределах стен. И это был первый, настоящий шаг к спасению. Не через любовь, пришедшую