Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева

Глава 23

Взрыв чёрного света из артефакта не просто ранил Адриана — он вонзился в самую суть Вальграфа, как нож в живое тело. Камни стен застонали низким, протяжным гулом, который отозвался болью в костях у всех присутствующих. Потолок холла осыпался мелкой каменной крошкой, а по стенам поползли трещины, словно паутина безумия. Воздух сгустился, наполнившись запахом озона, пыли и чего-то горького — распадающейся древней магии.

Адриан, согнувшись от боли, чувствовал, как его связь с домом, только что укрепившаяся, теперь рвалась и скручивалась под действием артефакта. Это было хуже, чем физическая боль. Это было ощущение, будто его самого разрывают на части.

Барон фон Штайниц, увидев начавшийся эффект, захохотал с истеричной торжественностью.

— Видишь! Он работает! Он разъедает эту вашу гнилую связь! Ещё немного, и от тебя останется только прах, а земля очистится!

Людвиг, прижавшийся к стене с лицом, полным беспомощной ярости, пытался подобраться к выключателю (бесполезно) или хоть к какому-нибудь оружию. Элис стояла между Адрианом и бароном, её сердце колотилось так, что, казалось, заглушит все звуки. Она видела, как чернота артефакта пожирает свет и стабильность Адриана, и понимала — если он падёт, падёт всё.

И тогда Адриан выпрямился. Не полностью — его тело всё ещё сотрясали судороги от боли, но в его глазах вспыхнул незнакомый ей огонь: не ярость, а холодная, ясная решимость стратега, наконец-то понявшего правила игры на своей территории.

— Ты прав, Вальтер, — прошипел он, его голос был хриплым, но чётким. — Моя магия привязана к дому. Но ты забываешь одну вещь… дом — это не только камни.

Он не стал делать сложных пассов или произносить заклинаний. Он просто… приказал. Не голосом, а той самой искажённой, но всё ещё живой связью, что протягивалась от него к каждому углу Вальграфа.

И Вальграф отозвался.

Сначала зашевелились доспехи — два пустых рыцарских лата, стоявших на постаментах у парадной лестницы как украшение. Их забрала повернулись, пустые глазницы уставились на барона. Со скрежетом металла по камню они сошли с постаментов и, неуклюже, но неумолимо, заковыляли в его сторону, поднимая тяжёлые мечи.

Барон ахнул и отпрыгнул, лицо его побледнело.

— Что за колдовство?!

— Не колдовство, — сквозь зубы произнёс Адриан, по лицу которого струился пот от усилия. — Гостеприимство.

Пока доспехи теснили барона, Адриан перевёл взгляд на тяжёлые бархатные портьеры, висевшие на высоких окнах. Они сорвались с карнизов, не падая, а взметнулись в воздух, как живые тёмные крылья, и обвились вокруг наёмников, пытавшихся прийти в себя после первого шока. Ткань, пропитанная пылью веков, обвивала их, душила, завязывалась в неподдающиеся узлы.

Холл превратился в сюрреалистическое поле боя. Доспехи с лязгом преследовали панически отступающего барона, загоняя его в угол. Портьеры, подобно гигантским удавам, скрутили его людей, которые катались по полу, задыхаясь и издавая нечленораздельные звуки. Людвиг, увидев шанс, схватил тяжёлую серебряную вазу с консоли и замер в готовности.

Но артефакт, лежавший на полу, продолжал пульсировать чёрным светом. Каждая пульсация била по Адриану, заставляя его вздрагивать, а трещины на стенах расширяться. Он не мог долго удерживать контроль. Дом стонал под давлением, и его собственная сила таяла.

Барон, загнанный в угол доспехами, в панике увидел вазу в руках у Людвига. Жадность и страх свели его разум. Он выхватил из-за палки небольшой кинжал (видимо, припасённый на всякий случай) и, увернувшись от неуклюжего удара рыцарского меча, бросился не к выходу, а к центру холла — к артефакту. Он понял: пока тот работает, у него есть шанс. Нужно его усилить, направить энергию прямо на графа.

— Довольно игр! — закричал он, занося кинжал над диском, очевидно, собираясь проткнуть его или совершить какой-то иной ритуал, описанный в тех самых «инструкциях».

Элис увидела это. Увидела, как Адриан, управляющий доспехами и шторами, бледнеет, почти падает на колени от усилия. Увидела, как барон тянется к источнику всей этой боли. И в её голове не было места для страха. Было место только для ясного, холодного гнева. Гнева за разрушаемый дом, за страдающего человека, которого она… который стал ей дорог.

Она не думала. Она действовала.

На краю хаоса, рядом с опрокинутым столом, лежал поднос — тот самый, на котором она когда-то принесла первые булочки. Массивный, серебряный, с гравировкой. Элис наклонилась, схватила его за край. Он был тяжёлым и холодным. Идеальным.

Она сделала три быстрых шага и, собрав всю силу отчаяния, работы в саду и чисток полов, занесла поднос над головой и со всей дури опустила его на голову склонившегося над артефактом барона.

Удар прозвучал глухо, с металлическим дребезжанием. Не крик, а скорее, удивлённый стон вырвался из уст Вальтера фон Штайница. Он закачался, глаза его округлились от непонимания, и он рухнул на пол, потеряв сознание, прямо рядом с чёрным диском. Кинжал выпал из его ослабевшей руки.

В наступившей внезапной тишине Элис, всё ещё сжимая поднос, тяжело дыша, произнесла:

— За… за чистоту.

Людвиг, державший вазу, медленно опустил её. Даже ожившие доспехи замерли на полпути, будто удивлённые.

Адриан, выпустив контроль над домом, прислонился к стене, глядя на неё широко раскрытыми глазами, в которых смешались шок, боль и… невероятная, дикая гордость.

Но битва не была выиграна. Артефакт, лишённый прямого воздействия барона, всё ещё работал. Его чёрное свечение стало неровным, пульсирующим, но оно продолжало разъедать связь Адриана с домом и, что хуже, саму ткань его существа. Он чувствовал, как становится прозрачнее, легче. Как будто его начинало размывать, как тушь в воде.

— Он… не останавливается, — с трудом выговорил Адриан. — Он питается… самой связью. Нужно разорвать цикл. Но магия… моя магия только подпитывает его. Он создан, чтобы пожирать магию.

Элис бросила поднос (тот с грохотом покатился по полу) и подбежала к нему.

— Что делать? Как его уничтожить?

— Не магией… — прошептал Адриан, глядя на пульсирующий диск. Его взгляд стал отстранённым, будто он что-то вспоминал. Слова из дневника Элоизы всплыли в его памяти: «Любовь, что разбивает оковы, должна быть слепой к оболочке и видеть душу. Но душа должна согласиться быть увиденной».

Он понял. Это было последнее, самое страшное условие. Недостаточно, чтобы его любили. Он должен был… показать душу. Обнажить её. Направить на артефакт не силу, а чистую, незащищённую эмоцию. Ту самую, которую он триста лет прятал под сарказмом, язвительностью, гневом и отчаянием.

Страх сковал его сильнее, чем любое проклятие. Показать свою