Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева

Прежде чем она успела опомниться, тонкий, писклявый голосок, похожий на скрип несмазанной двери, донёсся от дамы в огромном парике и с обиженным выражением лица (та самая Изабелла):

«О, эти мужчины! Вечно со своим насилием! Слёзы, милочка, слёзы! Это оружие дамы! Залей его слезами! Рыдай у его порога! Пусть почувствует себя чудовищем! Раскаяние — лучший стимул для перемен!»

Элис замерла, её глаза бегали от одного портрета к другому. Это… это не было похоже на их обычные «отголоски». Это были цельные, хотя и карикатурные, личности. И они отвечали на её слова напрямую.

— Я… я не думаю, что это сработает, — неуверенно сказала она в пространство.

Третий голос, на этот раз напыщенный и ораторский, прозвучал от портрета судьи в мантии:

«Бездействие есть форма согласия с тиранией обстоятельств! Вы должны занять твёрдую позицию! Объявите ему ультиматум! Или… или объявите бойкот! Перестаньте печь булочки! Пусть прочувствует на себе последствия своей трусости!»

А затем детский, тоненький голосок от портрета мальчика:

«Спойте ему песенку… ту, что няня пела… от грусти…»

Советы сыпались со всех сторон, становясь всё нелепее: «Заколдуйте его!», «Устройте голодовку!», «Сбегите с тем красивым бароном, чтобы вызвать ревность!»

И вдруг Элис поняла. Голоса звучали… с разной интонацией, но в них была какая-то странная, неуловимая общность. И они были уж слишком… прямолинейными. Словно кто-то нарочно пародировал возможные стереотипные реакции её предков. Она присмотрелась. Взгляд её упал на стену рядом с камином, где висел гобелен. Одна его складка казалась неестественно прямой. И за ней… там была потайная дверь для слуг. Она знала о её существовании, но никогда не видела, чтобы ей пользовались.

И тогда её осенило. Она перестала смотреть на портреты и уставилась на эту складку. И произнесла медленно, чётко:

— Графиня Изабелла, вы только что советовали мне слёзы. А минуту назад вы же говорили, что ненавидите плакc. Помните? Когда я протирала вашу раму, вы сказали: «Слезы портят краску, милочка, будьте мужественны».

Из-за гобелена на секунду воцарилась тишина. Потом голос «Изабеллы», уже без писклявости, а смущённо-раздражённый, пробормотал:

«Э-э-э… это была моя… менее сентиментальная сестра! Да!»

Элис не выдержала. Она рассмеялась. Сначала тихо, потом всё громче. Это был смех облегчения, абсурда и чистой, детской радости от разгадки. Он стоял там. За стеной. Разговаривал сам с собой разными голосами, пытаясь… что? Подбодрить её? Развлечь? Вывести на чистую воду?

Её смех, звонкий и искренний, раскатился по тихой гостиной. И через мгновение из-за гобелена послышался другой звук. Сначала сдавленное фырканье, потом неуверенный смешок, и наконец — настоящий, глухой, от души смех. Тот самый, который она слышала лишь пару раз.

Потайная дверь со скрипом приоткрылась, и из-за неё появился он. Адриан. Его волосы были всклокочены, на щеках играл румянец от напряжения и смеха, а в глазах светилось смущённое озорство, которое она никогда прежде у него не видела.

— Чёрт, — произнёс он, всё ещё давясь смехом. — Попался.

Они смотрели друг на друга через гостиную: она, сидящая на полу у потухшего камина, он — выглядывающий из-за гобелена, как провинившийся школьник. Смех постепенно стих, оставив после себя неловкую, но уже не враждебную тишину.

— Дай ему в глаз? — наконец сказала Элис, поднимая бровь. — Это твой воинственный предок?

Адриан вышел из укрытия, отряхивая пыль с рукава сюртука.

— Полковник Готтфрид. Он и в жизни был скор на расправу. Однажды вызвал на дуэль садовника за то, что тот посадил тюльпаны не в том порядке.

— А слёзы? Залить тебя слезами?

— Тётушка Изабелла. Она действительно так и мучила своего покойного мужа. Довела беднягу до могилы истериками. Я, кажется, перестарался с писклявостью.

Он подошёл ближе и остановился в нескольких шагах от неё, избегая прямого взгляда.

— А бойкот булочек? — не унималась Элис, чувствуя, как её сердце наполняется странной, тёплой нежностью от этой нелепой сцены.

— Судья Альбрехт. Педант и формалист. Он верил, что всё в мире решается правилами и санкциями. — Адриан вздохнул. — А песенку… это я уже от себя добавил. Глупо.

— Нет, — тихо сказала Элис. — Не глупо. Ты пытался… что? Утешить? Посоветовать?

Он пожал плечами, глядя куда-то в пол.

— Я услышал, как ты вошла. И как говорила с ними. И подумал… что, может, тебе нужен совет. А настоящие советы я давать не умею. Только саркастические. Вот и решил… предоставить тебе выбор. Из того, что, как мне кажется, они могли бы сказать. Если бы могли говорить. Это было идиотски.

— Да, — согласилась Элис, поднимаясь с пола. — Это было идиотски. Но… мило.

Он рискнул взглянуть на неё. В его глазах не было ни злости, ни страха. Была усталая, смущённая нежность.

— Ты не ушла, — констатировал он.

— Я же сказала. Это теперь и мой дом тоже. Я вычистила здесь каждый угол. И выгонять меня после этого — дурной тон.

Уголок его рта дрогнул.

— Ты ещё и занавески поменяла.

— И подушки выбила. И мебель передвинула. Скоро, глядишь, и обои переклею. Если найду где.

Он медленно покачал головой, но в этом жесте не было протеста.

— Невыносимая, — пробормотал он. Но теперь это слово звучало почти как ласка.

Они стояли друг напротив друга в сумеречной гостиной, где призраки предков молча наблюдали за ними со стен. Смех растопил лёд, но пропасть страха и сомнения никуда не делась. Однако теперь над этой пропастью был перекинут хлипкий, смешной мостик из его неумелой попытки подбодрить её и её решимости не сдаваться.

— Завтра, — сказал он вдруг, — если… если ты всё ещё намерена вести себя как хозяйка… мы могли бы… попробовать расшифровать остальное. Из дневника. Вместе. Без… без криков.

Элис почувствовала, как в груди что-то расправляется, теплое и светлое.

— Без криков? — переспросила она. — А как же совет полковника Готтфрида?

Адриан фыркнул.

— Оставим его для крайнего случая. И для барона фон Штайница, если он снова осмелится показаться. А теперь, хозяйка, — он сделал театральный жест рукой к двери, — не пора ли ужинать? А то ваш верный слуга Людвиг, наверное, уже замучился хранить невозмутимое выражение лица, подслушивая у дверей.

Как будто в подтверждение его слов, из коридора донёсся отчётливый, неодобрительный кашель. Элис улыбнулась, и на этот раз улыбка была лёгкой, почти беззаботной.

Они вышли из Красной гостиной, оставив портреты в их вечном, теперь уже не таком уж и молчаливом, одиночестве. Война не закончилась. Но фронты сместились. Теперь они сражались