Няня для босса, или Папа строгого режима - Алекс Скай

— Всё про них.

— Да, потому что документ подготовили они.

— А пространство для этого создали вы.

Роман повернулся ко мне.

— Объясните.

— Серьёзно?

— Да.

— Вы много раз говорили “нет”. Но при этом все вокруг видели: Вера рядом, дети к ней тянутся, Роман рядом с ней выглядит живее, репутация улучшилась, партнёры довольны, сделка важна. Вы пытались защищать границы, но оставляли меня внутри вашей системы. Не как сотрудника, у которого есть понятная работа, а как человека между домом, детьми, вами, советом, журналистами и заголовками. Я всё время была “не часть семьи, но рядом”, “не имидж, но эффект”, “не участник кампании, но полезна”. Вот они и сделали следующий шаг. Просто написали то, что все уже привыкли видеть.

— Вы считаете, я пользовался вами.

Фраза прозвучала глухо.

— Я считаю, что вам было удобно, когда я рядом.

— Это разные вещи.

— Иногда не очень.

Он сжал губы.

— Мне было важно, что дети с вами спокойнее. Мне было важно, что дом меняется. Мне было важно, что вы не боитесь говорить мне правду.

— А мне? Вы подумали, что важно мне? Не детям. Не дому. Не вашей компании. Мне.

— Да.

— Когда?

Он не ответил сразу.

И вот в этом молчании был ответ.

Я кивнула.

— Понятно.

— Вера, это не так просто.

— Нет, как раз просто. Сложно — признать. Вам важно, чтобы я осталась. Детям важно, чтобы я осталась. Дому удобно, когда я остаюсь. Вашей компании выгодно, если я остаюсь в кадре или хотя бы рядом с кадром. А моё “хочу” всё время где-то потом. После сделки. После испытательного срока. После того как Марк перестанет бояться. После того как Ася привыкнет. После того как вы научитесь не путать ревность с расписанием.

Он резко поднял глаза.

— Я не прошу вас жертвовать собой.

— Документ просит.

— Я его не подписывал.

— Но я его получила. И я не знаю, сколько таких решений ещё появится завтра, если останусь.

— Я остановлю это.

— А себя?

Он замолчал.

Я не планировала говорить эту фразу. Она вышла сама, и от неё в комнате стало ещё холоднее.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

— Вы тоже хотите, чтобы я была рядом. Просто честнее Лидии это называете. Не “семейная линия”, не “публичное участие”, не “согласованный образ”. Вы говорите: “мне важно ваше решение”, “я не хочу, чтобы вы ушли из-за чужих планов”, “я ревную”. И я верю, что вы не хотите меня использовать. Но разница между “хочу, чтобы ты осталась” и “оставь себе право уйти” очень большая.

Роман смотрел на меня так, будто каждое слово требовало от него не ответа, а внутренней перестройки.

— Я не держу вас, — сказал он.

— Нет. Но весь ваш дом держит. Детскими руками, воскресными завтраками, картонными домиками, Марковым “обещаешь?”, Асиным “ты останешься?”, вашей блёсткой на рукаве и тем, что вы наконец начали улыбаться. И теперь сверху ещё контракт, где всё это попытались оформить до завершения сделки. Красиво. Практично. По-взрослому.

У меня в голосе наконец треснуло.

Я ненавидела этот звук.

Слабый, злой, живой.

Роман сделал шаг ко мне, но я отступила.

Не резко. Достаточно, чтобы он понял.

— Не надо.

Он остановился.

— Вера.

— Я не буду временной мамой по графику.

Фраза упала между нами тяжело.

Я сама поняла её полностью только после того, как сказала.

— Не буду человеком, которого ставят рядом, пока детям спокойно, вам тепло, публике нравится, совету выгодно, а сделке полезно. Не буду подписывать даже мягкую версию чужой семейной роли. Не буду согласовывать свои проекты, свои встречи, свои решения с вашей компанией. И не буду ждать, пока вы окончательно решите, где во всём этом моё место.

— Ваше место никто не должен решать кроме вас, — сказал Роман.

— Тогда я решаю сейчас.

Он понял.

Я увидела.

Лицо у него стало совсем неподвижным, но в этой неподвижности уже не было власти. Только человек, который слишком поздно понял, что граница не просто близко. Она под ногами.

— Вы уходите, — сказал он.

— Сегодня — да.

— Из дома?

— С работы. Пока не знаю, навсегда или нет. Но сейчас я не могу здесь остаться и делать вид, что это обычный день.

— Дети скоро вернутся.

Вот это было больно.

Не потому, что он давил. Он не давил. Просто сказал правду.

— Я знаю.

— Они не поймут.

— Поймут хуже, если я останусь с лицом женщины, которую только что попытались оформить приложением к их семье.

Он закрыл глаза на секунду.

— Я поговорю с ними.

— Нет.

— Вера.

— Вы поговорите с ними о документе? О совете? О том, что няня ушла, потому что взрослые опять всё испортили? Нет. Я сама напишу Марку. Асе — позже, когда буду понимать, что сказать, чтобы не сделать ей больнее.

— Ей всё равно будет больно.

— Мне тоже.

Слова вышли тише, чем весь наш спор.

Роман посмотрел на меня так, будто именно эта фраза окончательно выбила из него привычное “решить”. Потому что чужую боль нельзя было отменить распоряжением.

Я взяла сумку.

На столе остался мой телефон с открытым документом. Роман взял его и протянул мне.

— Я уничтожу это соглашение.

— Бумагу — да.

— И саму идею.

— Посмотрим.

Он медленно кивнул.

— Что мне сделать?

Вопрос был правильным.

Запоздалым.

Но правильным.

Я могла бы сказать: отмените совет, уберите Лидию, защитите детей, не звоните мне, позвоните мне, попросите остаться, не просите остаться. В голове было слишком много ответов, и все они казались либо слабыми, либо жестокими.

— Ничего, — сказала я. — Сейчас — ничего. Дайте мне уйти без ещё одного красивого решения.

Я вышла в холл.

Инга Павловна стояла у лестницы. По её лицу было видно, что она слышала не всё, но достаточно. В руках у неё была Асиная голубая кофта, которую та оставила утром на перилах. Такая маленькая домашняя вещь, что от неё вдруг стало почти невозможно дышать ровно.

— Вера Соколова, — сказала она тихо.

— Инга Павловна, пожалуйста, скажите детям, что мне пришлось уйти раньше. Только не говорите, что всё