Тени тебя - Кэтрин Коулc

— Ты не уродливый. Ты красивый. Как настоящий принц.

Он тихо рассмеялся, и от этого звука по моей коже пробежала приятная дрожь:

— Вот именно так я бы и сказал себе, что они имели в виду. Просто заменяешь слова у себя в голове. А потом широко им улыбаешься и говоришь: «Огромное вам спасибо». Это сбивает их с толку.

Кэйди захихикала:

— Наверное. — Смех стих. — А тебе не обидно, когда люди говорят гадости?

— Иногда, если и без того день тяжелый. Но чаще всего я понимаю, что они ведь меня не знают. А мне важно только мнение моей семьи. Тех, кого я люблю.

Она выпрямилась на его коленях:

— Мы теперь тоже твоя семья. И мы тебя очень-очень любим, мистер Гриз.

Кэйди обняла Роана крепко-крепко. Его кадык дернулся, когда он сглотнул:

— И я тебя люблю, Маленькая Танцовщица.

Глаза у меня защипало, и нос тоже. Не плачь. Не плачь. Я повторяла это про себя снова и снова.

Кэйди отпустила Роана и спрыгнула с его колен:

— Мне надо переодеться из трико, а потом мы сможем съесть двойные шоколадные маффины с арахисовой пастой, мама?

Я проглотила ком в горле:

— Я оставила несколько специально для тебя.

— Ура! — Она, пританцовывая, выскочила из гостиной и убежала по коридору в свою комнату.

Улыбка тронула мои губы. Вот она, детская натура — мир рушится в одну минуту, а в следующую будто ничего и не случилось.

Я повернулась к Роану, чтобы поблагодарить его за все, что он сделал, и столкнулась со стеной ярости. Он сдерживал ее, пока успокаивал Кэйди, но теперь она рвалась наружу.

Он дышал тяжело, кулаки были сжаты:

— Я в двух секундах от того, чтобы поехать к дому этой малявки и показать ей, что такое настоящая злоба.

23

РОАН

Глаза Аспен расширились от шока, и она уставилась на меня с открытым ртом. А потом разразилась смехом. Я слышал, как она смеется, но не так. Этот смех был настоящим, безудержным и обволакивал меня, словно теплые объятия.

Слезы выступили у нее на глазах, пока она пыталась взять себя в руки:

— Давай попробуем обойтись без запугивания детей, ладно?

Я сжал губы, вспомнив, как Кэйди рыдала у меня на руках:

— Кому-то нужно преподать ей урок.

Лицо Аспен смягчилось:

— Я не спорю. Просто не уверена, что этот «кто-то» — ты.

Им я и буду, если та девчонка не оставит Кэйди в покое.

— Это давно продолжается? — спросил я.

Аспен теребила кисточку на одной из диванных подушек:

— Хизер никогда не была в восторге от Кэйди, но все стало хуже, когда они пошли на балет.

У меня на челюсти заиграл мускул:

— С родителями говорила?

— У нее только мать — Кэйтлин Бисли.

Я поморщился. Та еще штучка. Все время пыталась заарканить кого-нибудь из моих братьев. Когда каждый из них нашел пару, она переключилась на Лоусона, которому было абсолютно плевать.

— Пробовала поговорить с ней?

Аспен замолчала, ее пальцы запутались в бахроме.

— Аспен? — надавил я.

Она подняла взгляд:

— Я ей не особенно нравлюсь.

Я стиснул зубы:

— Что. Это. Значит?

— Ничего. Неважно.

Я поднял руку и убрал волосы с ее лица. Большой палец скользнул по пульсу — грубая подушечка на ощупь резко контрастировала с мягкой, как лепесток, кожей.

— Мамочки-злыдни, — пробормотал я, вспомнив ее слова из другого дня.

Аспен сглотнула:

— Это то, с чем я могу справиться.

Пульс под моим пальцем участился.

— Я чувствую, когда ты врешь.

Глаза Аспен расширились, она провела языком по губам:

— Она полная стерва. Неудивительно, что ее дочь такая же. Она оскорбляет мою машину, мою одежду, то, как я воспитываю ребенка. Сомневаюсь, что она вообще станет слушать, если я скажу ей хоть слово о поведении ее дочери.

Я с трудом сдержал ярость на лице:

— Завидует.

Аспен фыркнула:

— Думаю, дело скорее в том, что она глубоко несчастна. Ей нужно унижать всех вокруг, чтобы самой чувствовать себя лучше.

Возможно, отчасти так. Но это была не вся правда. Даже близко.

— Ты не видишь, как ярко ты сияешь.

Она подняла на меня глаза, и в зеленой глубине их промелькнуло недоумение.

— Все вокруг это видят. У тебя есть эта притягательность. Она заставляет людей хотеть быть рядом с тобой. У таких, как Кэйтлин, этого никогда не будет. Слишком много уродства внутри.

Дыхание Аспен стало неглубоким, взгляд скользнул к моим губам.

Огонь вспыхнул в венах — такое сильное желание, что от него перехватывало дыхание.

Она была совсем близко — всего в одном вдохе. Одно крошечное движение, и я бы узнал, каково это — утонуть во вкусе ее губ.

— Я готова! — крикнула Кэйди, выбегая из коридора. — Можно я навещу Дори, прежде чем съем свой перекус?

Я отдернул руку от Аспен, будто обжегся. А ведь в каком-то смысле так и было. Не сомневался: даже одно прикосновение к ее коже оставит на мне шрамы.

Аспен опустила голову и поднялась:

— Конечно, Кузнечик. Надень пальто, на улице холодно.

Я двинулся за ней почти не думая. Ее притяжение по-прежнему держало меня, и я не был уверен, что когда-нибудь смогу избавиться от него. Мне следовало держаться подальше. Снова возвести стены. Но впервые в жизни мне этого не хотелось.

Я натянул ботинки у двери, и Аспен остановилась рядом, застегивая куртку:

— Тебе тоже нужно пальто.

— Я в порядке, — буркнул я.

Она фыркнула:

— Что, ты у нас горный человек, которому холод нипочем?

— Нет, он гризли! — крикнула Кэйди, подпрыгивая.

Я рассмеялся и подхватил ее на руки, защекотав по бокам:

— Кем ты меня назвала?

— Гризли! — выкрикнула она сквозь визги и смех. — Большой, высокий, ворчливый и вечно голодный!

Я ухмыльнулся, ставя Кэйди на пол:

— Пожалуй, справедливо.

Она вложила свою крошечную ладонь в мою:

— Пошли.

Грудь сжала боль. Она и не представляла, что значит ее простое принятие для такого, как я. Какую силу оно имеет.

Кэйди потянула меня наружу к сараю, а Аспен заперла дверь за нами:

— Думаешь, Дори будет по нам скучать, когда уйдет?

— Уверен, будет.

Мы старались не подходить к ней лишний раз, только давали лекарства дважды в день. Я надеялся, черт возьми, что это значит — она сможет вернуться в дикую природу.

Кэйди потянула дверь сарая, но та сдвинулась всего на пару сантиметров. Я потянулся над ее головой и распахнул ее.

— Спасибо, мистер Гриз.

Мои губы дрогнули:

— Всегда пожалуйста.

Мы вошли внутрь. Большинство животных были все еще на пастбище, но несколько