Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

лет назад, когда они с Мэрилин только строили отношения. Может, срок ему вышел. Когда сидишь на пенсии, поневоле философствовать начинаешь, природные процессы на себя примерять, находить, что они – в самую пору. Конечно, Дэвид не желает смерти дереву гинкго, но, раз уж так суждено, готов смириться. Ну да, он, имея досуга с избытком, листает книжки Мэрилин, это ньюэйджистское[42] чтиво. У него тоже есть представление об осознанном мышлении.

Ствол дерева гинкго оказался слишком гладким – по нему не вскарабкаешься. Дэвид приставил к стволу лестницу. Чувствовал себя молодым и ловким. О, это подзабытое ощущение, что все тебе по силам! Вот так же, играючи, Дэвид крепил к гаражной крыше хеллоуинские гирлянды, сделанные Мэрилин, а сама она глядела на него с восторгом и, если девочек не было поблизости, отпускала замечания вроде: «С этого ракурса твой зад очень недурен».

Он продолжил подъем, удерживая секатор под мышкой, добрался до крепкой с виду ветки, оседлал ее. Несколько секунд отдохнуть. Обозреть двор с высоты пятнадцати футов.

Лабрадор Лумис бегал внизу – взад-вперед, взад-вперед. Дэвид сорвал лист и рассматривал его с повышенным вниманием, вертел так и этак. Окраска неравномерная – пол-листа зеленого цвета, пол-листа имеет нездоровую белесость, и с обеих сторон гадкие черные точки. Поодаль, на дубу, стучал дятел. Дэвид потер плечо – оно ныло, тягучей болью пыталось внушить ему, что чрезмерный энтузиазм при садовых работах в его возрасте чреват. Дэвид прислонился к стволу, вздохнул.

Дурацкая все-таки теория – осознанное мышление. Дэвид был продуктом эпохи совсем других ценностей. Его приучили: нужно всего самому добиваться, работа придает жизни смысл, форму, содержание. Упорядочивает жизнь, словом. Он сам себя сделал, а для чего? Чтобы в шестьдесят четыре, будучи врачом с многолетней практикой, лазать по деревьям, как мальчишка? Чтобы занимать разум пакостью вроде слизней и плесени? Несправедливо, нечестно так резко лишать человека привычного статуса, будто пинком под зад из жизни выбили. Должна быть некая промежуточная стадия, перегон, если хотите, между полной занятостью в больнице и торчанием на сайте DiagnoseYourDecidua.com. Дэвид отправил веб-мастеру электронное письмо (прицепляя к своей фамилии ничем не обоснованное «Д. М.» – «доктор медицины», испытывал скромную гордость), в котором указал на очевидную лингвистическую ошибку: decidua, мол, ничего общего не имеет с deciduous, ибо означает децидуальную оболочку матки, вместе с плацентой выходящую из женского организма после родов. Думал озадачить создателей веб-сайта. Объяснил – терпеливо, доходчиво, свысока – насчет латинского decid («отрезать») или decidere («сбросить»): второе годится, пусть и с натяжкой, для описания обоих процессов – листопада и отпадения эндометрия, сформировавшегося во время беременности.

Пока печатал – гордился собой, но уже через двадцать минут гордость трансформировалась в стыд. Еще бы: не далее как в прошлом году Дэвид принимал роды, имея непосредственный контакт с децидуальной оболочкой, теперь же натаскивает в латыни анонимного дендролога, который не иначе в магазине «Все по одной цене» работает.

Словом, полная чушь это «осознанное мышление». Дом с фасада облупился, Дэвиду хочется покраской заняться, а Мэрилин уперлась: нет, и все тут. Людей наймем, пусть они и красят. Пожалуй, надо вновь поднять вопрос о покраске. Напомнить Мэрилин, что он взрослый мужчина, в недавнем прошлом человек уважаемый. И вообще, не его ли повадки она любовно и восторженно называла кошачьими (пусть имелась в виду спальня – никто не станет спорить, что Дэвид сохранил отличную координацию движений). «Понимаю, звучит банально, – скажет нынче Дэвид, – но у меня ощущение, будто я оставлен на обочине жизни».

Внезапно закружилась голова. Прошло почти сразу, но боковым зрением Дэвид заметил что-то золотисто-желтое. Восковые диски, похожие на раковины моллюсков. Вон там, повыше его головы, их целая россыпь. Дэвида передернуло. Тварей вроде кораллов и актиний – ноздреватых, губчатых, пористых, с присосками и щупальцами, с ответвлениями, растущими, как раковые опухоли, – он боялся до дрожи, не в пример дочерям, которые обожали ходить в Чикагский океанариум, где неизменно застывали в восхищении перед всякой придонной мерзостью.

– Твою мать! – выдохнул Дэвид.

– Милый!

Он вздрогнул, чуть не потеряв равновесие. Обеими руками вцепился в сук, на котором сидел.

– Господи!

Внизу, запрокинув голову, щурясь на солнце, стояла Мэрилин. Рука ее взметнулась, прижалась к сердцу.

– Ой, прости, пожалуйста!

– Погибели моей хочешь, малыш?

– Дорогой, какая же я непредусмотрительная! Почему мне даже в голову не пришло, что ты можешь испугаться?

Мигом вернулось раздражение.

– Я не испугался. Просто я не знал, что ты уже дома.

Мэрилин молчала. Дэвид догадался: решает, спустить его резкость на тормозах или устроить перепалку.

– А я вот она.

Прозвучало натянуто. Дэвид глянул вниз. Мэрилин улыбалась ему. В уголках глаз уже залегли «гусиные лапки», но сами глаза, огромные, зеленые, были на удивление яркими.

– Медовый опенок, – произнес Дэвид.

Мэрилин склонила голову набок, явно удивленная столь нестандартным любовным прозвищем:

– А ты – сладкий пирожок.

– В смысле, на дереве. Вон, слева от меня.

Дэвид старался не показать, насколько огорчен. Он прочел о древесных болезнях достаточно, он знал: опята не причина, а следствие. Дерево обречено.

– Если такие грибы на стволе выросли, стало быть, корни заражены.

– И что теперь?

– Ничего хорошего. Дерево и само погибнет, да еще и другие деревья может заразить.

– О, Дэвид! – Мэрилин выгнула спину, вгляделась. – О, бедное наше гинкго!

Поразительно, сколько в его жене любви и сострадания ко всему и вся!

Мэрилин простерла к нему руки:

– Слезай, любимый. Я с утра никого не целовала.

Несмотря на внезапное необоримое желание обнять жену, Дэвид спускался с чрезмерной осторожностью, чтобы Мэрилин ни мгновения лишнего не волновалась.

С некоторых пор Вайолет к каждому событию, в котором была замешана Венди, применяла десятибалльную шкалу. Ее, только применительно к степени боли, давным-давно разработал для своих девочек папа, и теперь взрослая Вайолет регулярно прикидывала – насколько ей хочется нанести Венди физический ущерб? И если измерять в баллах настрой Вайолет на убийство, то последняя эскапада Венди оценивается в семь с половиной. Нет, ну правда, кто так делает? Венди пригласила Вайолет на кофе, а за пятнадцать минут до предполагаемой встречи в кофейне вдруг выяснилось, что у нее срочное заседание Общества женщин-филантропов. И ладно бы просто отменила кофепитие, так нет – прислала вместо себя Джону. Конечно, это не так жестоко, как при первом предъявлении Джоны (одиннадцать баллов из десяти возможных). Конечно, аналогичное проявление жестокости имело место между сестрами всего однажды, причем по вине Вайолет. Но все равно Вайолет была в бешенстве.

Ну не желает она общаться с Джоной. Да, ей за это стыдно, как и