О мече и серебре - Дженьюари Белл

Кири кашляет. Дважды, ее глаза слезятся, плечи трясутся.

Глаза женщины округляются.

— Извините, — говорит она с яркой улыбкой. — Кажется, эта тварь немного придавила мне грудь. Я не больна.

Ложь, я могу сказать сразу, и не только потому, что знаю о ее проклятии, или потому, что узнаю мощное жало ее магии, а потому что знаю ее.

Ее посеребренные слова работают, однако, и женщина улыбается ей в ответ.

— Воды помогут и с этим, я полагаю. Наши Моссберийские горячие источники знамениты, благословлены самой Хеской.

Кто-то уже собирает наших лошадей и мула, а Морроу помогает Ларе идти по утрамбованным улицам городка. Кири все еще тяжело дышит и, кажется, бережет один бок, хотя она храбрится.

Пока не спотыкается.

— Кири. — Я рядом с ней в мгновение ока, но когда я ловлю ее, обхватив за талию, ее глаза широко раскрыты, и не от боли.

От интереса.

— Спасибо, — тихо говорит она, одной рукой обвивая меня, другую прижимая к моему животу. — Извини. Я немного устала, кажется. Ты знаешь почему. — Она подмигивает мне, и часть тревоги тает.

Я знаю почему. Во-первых, она использовала огромную силу, чтобы заставить тварь умереть, и я не уверен, что она вообще понимает, что сделала, и не уверен, что это сработало бы, если бы она уже не превратила ее желудок в фарш.

Ее тело, хотя, несомненно, мускулистое и сильное, кажется таким маленьким прижатым ко мне. Таким человеческим, таким хрупким.

Желание защитить ее нахлынивает на меня, и когда она снова теряет равновесие, я пользуюсь своей силой и поднимаю ее на руки.

— О-о-о, — говорит она, хлопая ресницами тем своим бесячим способом, который кажется очаровательным только, когда она такая. Ее руки обвиваются вокруг моей головы, и она смотрит на меня сквозь тяжелые веки, пока я несу ее следом за женщиной, ведущей нас к городскому горячему источнику.

Повсюду виднеются участки тлеющих углей, и те, кто не идет за нами, уже приводят свой город в порядок после хаоса, устроенного манткором.

Деревянная вывеска в форме пивной кружки раскачивается над головой.

— Это местная гостиница и таверна, — бодро говорит наш временный гид. — Старина Крейг поселит вас бесплатно, я прослежу.

— Мы встретим вас здесь, когда закончите, — говорит Лара. — Ты в порядке, Кири?

Кири широко улыбается ей. — Никогда не была лучше. Это намного более удобный транспорт, чем лошадь.

Брови Лары поднимаются от беспокойства, и я знаю, что она слышит ложь так же хорошо, как и я.

— Позаботься о ней? — спрашивает она меня.

— Всегда, — говорю я ей.

Она выглядит так, будто хочет поспорить, но качает головой, бледно улыбаясь Кири, прежде чем зайти внутрь.

Всегда.

Правда. Я буду заботиться о ней в меру своих сил, что бы ни случилось.

Единственное обещание, которое я могу дать кому-либо из них.

Горячий источник, как оказалось, находится недалеко от таверны, за какой-то ветхой круглой деревянной дверью.

— Там уже есть мыло и полотенца. Я принесу свежую одежду для вас обоих⁠—

— Нет, это не обязательно, — перебиваю я. Мне не нравится мысль, что эти люди отдают нам что-то из своего с трудом нажитого добра.

— Ерунда. — Пожилая женщина сияет на меня. — Не можем же мы позволить вам разгуливать без рубашки, а то вы устроите бунт похуже, чем этот манткор.

Смех Кири звенит колокольчиком.

— Она права насчет этого, Меч.

— Меч? — На лице женщины вспыхивает узнавание. — Что ж, не могу сказать, что ожидала вас увидеть. Оставлю вас двоих, тогда.

С этими словами она ускользает, не давая мне задать дальнейшие вопросы.

Она узнала мое имя.

Такое случается, и это не должно тревожить меня так сильно, как тревожит.

Кири ерзает в моих руках, я открываю дверь ногой, захожу и снова закрываю ее ногой.

Подвешенные фонари отбрасывают теплый свет на естественную пещеру, и, как и сказала женщина, несколько кусков мыла в вощеной бумаге лежат рядом со статуей самой Хески, богини-матери, покровительницы любви — и ненависти.

У каждого бога два лица.

Странно найти ее статую здесь, между территорией Накуша и Солы, из всех мест. Перед ней стоит маленькое блюдце с множеством монет. Пожертвования, полагаю.

Я делаю мысленную пометку оставить здесь свои монеты позже. Оскорбить Хеску — только усложнить жизнь всем нам.

— Лаванда, — внезапно говорит Кири.

— Что?

— Лавандовое мыло. — Она указывает грязным пальцем на один из кусков мыла, и я беру его из стопки.

Я делаю несколько шагов вперед, прохожу мимо деревянного стола, заваленного мылом и полотенцами, и снова останавливаюсь.

— Он только один. — Горячий источник не предполагает уединения — никакого. Нет удобных камней, чтобы спрятаться, нет отдельных бассейнов или перегородок.

— Я могу подождать, если хочешь пойти первым, — тихо говорит Кири. — Просто посади меня, и я закрою глаза.

Но ее пальцы уже поднимаются по моей шее, один за другим. Ее ладонь обхватывает мою щеку, и я тяжело сглатываю, мой кадык дергается.

Я не должен быть эгоистом. Я не должен поддаваться этому… чувству близости к Кири.

— Ты можешь присоединиться ко мне, — хриплю я, мой голос ниже обычного.

Белые зубы сверкают, когда она кусает нижнюю губу, и мне внезапно, отчаянно хочется сделать то же самое, тоже попробовать ее на вкус.

— Ты уверен, что это хорошая идея?

— Нет, — коротко говорю я. — Это не хорошая идея.

Ее руки скользят вниз по моей шее к пряжке, скрепляющей мои наплечники между лопатками.

— Не хотелось бы, чтобы они заржавели, — говорит она, ее зеленые глаза сосредоточены на задаче.

Я стону. Я хочу ее. Я хочу ее яростно, адреналин битвы все еще поет в моих венах.

Я опускаю ее, быстро скидывая доспехи, барьер между нами, поддаваясь той самой смертной потребности, которая так крепко держит меня в своих тисках.

Дыхание Кири становится резким и частым, ее глаза затуманены.

— Я сейчас помоюсь, — спокойно говорит она, ее голос дрожит. Я закрываю глаза, потому что боги, одной мысли о том, что это происходит, что она приходит ко мне по своей воле, достаточно, чтобы я возбудился.

Ее испорченная одежда падает на пол, синяки расцветают на кремовых бедрах и боках — отметины воина. Спина Кири — это карта изуродованных шрамов, и мне больно видеть доказательства ее прошлого, запечатленные на ее коже.

Ее торс слишком пропитан кровью и грязью, чтобы разглядеть что-либо. Я заставляю себя снять сапоги, предвкушение кружит голову.

Когда я поднимаю взгляд, у меня перехватывает дыхание.

Кири