Семейное положение: папа-дикарь - Вероника Лесневская

— Зачем платить дважды, — хмыкает он, пожав огромными плечами. — Это проблема?

— Я так устала, что мне все равно, — жалуюсь и прикрываю глаза, когда на лицо падают снежинки. Чувствую, как их смахивают шершавые мужские пальцы, а потом ведут по щеке. Неровное горячее дыхание становится ближе и ощутимее, словно за секунду до поцелуя. Я широко распахиваю глаза, но Тихон невозмутим, как большой холодный сугроб. Значит, померещилось... — Разве вы на меня не обижаетесь за обман?

— На юродивых не обижаются, — ухмыляется. Снова поймав мою руку, он провожает меня к машине и обреченно бубнит на ходу: — Акушерку велено беречь.

Мне никому нельзя верить, но этому полярному медведю — почему — то хочется. Наверное, сказывается усталость. Утром пройдет.

Надо выспаться. Вдвоем. В одном номере.

* * *

История Власа Воронцова — в книге "Диагноз: так себе папа"

Ярослав и Тая Салтыковы — в книге "Влюбишься! Жена на девять месяцев"

Русский немец Герман Демин и его Амина — в книге "Неверный отец. Счастье в конверте"

Глава 24

На следующее утро

Дикарев

— Тихон, вы сняли номер для новобрачных?

— Нет, делать мне больше нечего!

— Тогда что это? Лебеди из полотенец, шампанское и лепестки роз… Серьёзно? В вас Шаляпин вселился?

— Кто? Тьфу ты! Видимо, администратор по телефону неправильно меня услышала…

— Значит, спуститесь на ресепш и попросите поменять номер! Лучше на два отдельных. Только на этот раз объясните внятно, будьте добры.

— На ночь глядя? Окстись, неугомонная! Выдумываешь проблемы на ровном месте. Вот так делай добро московским привередам. Я тоже не в восторге от… кхм… обстановки. Но крыша над головой есть, тепло, а остальное не столь важно. Нам всего лишь переночевать, бывало и хуже.

— Что вы ворчите, Тихон, как старый дед? Признайте свою ошибку. Я не буду спать с вами в одной постели! Ещё и в цветах, будто нас в последний путь провожают.

— Думаешь, приставать буду? Сдалась ты мне, бедовая! Ничего, кроме изжоги, не вызываешь. Устроила нам всем аттракцион со спецэффектами из — за своей лжи. Скажи спасибо, что нет сил с тобой разбираться. Я устал, как ездовой хаски. Успокойся сама и дай мне отдохнуть после тяжелых суток.

— На диване отдыхайте!

Разумеется, я вздорную женщину не послушался. Кто в доме хозяин, в конце концов? Тем более, когда я вышел из душа, Лиза уже дрыхла без задних ног, свернувшись калачиком на краю огромной причудливой кровати то ли в виде сердца, то ли задницы — рассматривать форму матраса было некогда и не особо интересно. Главное, что две трети пространства осталось свободно.

Не пропадать же добру — решил я и, небрежно смахнув лепестки, прилег на свою половину. Если уж на то пошло, Салтыков и правда просил меня позаботиться о Лизе — я всего лишь выполняю свою работу, а все, за что я берусь, делаю на совесть. Если у испорченной москвички в голове одни глупости, то мои постоянные спутники — здравый смысл и холодный расчет. Амурные дела мне чужды, к бабам стойкое отторжение после бывшей, на физическое влечение энергии нет — рыжая бестия все соки из меня высосала, как вампирша. Я отключился мгновенно, как только голова коснулась подушки.

Переживать не о чем — я умею держать себя в руках. Если потребуется, то и Лизу проконтролирую.

Мы взрослые люди. Что может пойти не так?

Однако я просыпаюсь на рассвете от приятной пушистой тяжести на груди. Рыжие кудри щекочут шею, правое плечо, онемевшее до покалывания, кончики волос путаются в моей бороде, хаотично лезут в рот и нос, отчего возникает естественный позыв чихнуть. Я морщусь, но держусь до последнего и почти не дышу.

Спросонья мозг не может адекватно оценить ситуацию, зато тело чувствует женское тепло и реагирует безотказно. Инстинкты не дремлют. Я отрываю голову от подушки, фокусирую взгляд, и невольно прижимаюсь губами к огненной макушке, вдыхая аромат тех самых запретных новогодних конфет.

Лиза, чтоб тебя черти в тайгу унесли! Улеглась на меня, обняла, как большого плюшевого медведя, и сопит мне в солнечное сплетение. Вчера она за честь свою переживала, а сегодня сама провоцирует, пусть и бессознательно. Ещё и наорет на меня, когда проснется. Хотя это не я, между прочим, пересек границу жопообразной кровати и вторгся на чужую территорию. Но разве ей докажешь?

— Елизавета, подъем, — цежу негромко, раздувая шелковистые пружинистые пряди. Ее волосы повсюду, как языки пламени. Сожгла сторожку — и за меня взялась, ведьма.

Между нами лишь тонкая ткань ее ночной сорочки, но я стараюсь об этом не думать. Мое одеяло тоже захвачено оккупанткой, а сам я оказался на краю матраса. Я предпринимаю слабую попытку выбраться из плена, но Лиза льнет ко мне, нежно обнимает и мурлычет что — то на своем кошачьем. От ее дыхания становится жарко, давление скачет. Мужская физиология поднимается, как по команде. Природа — ничего личного.

— Я с дежурства, у меня выходной, — лепечет она в полудреме, ненароком касаясь губами моей кожи. Трется об меня, проводит ладонью по голому торсу и взбивает, как подушку. — Так хорошо спала…

— Рад за тебя, но не от всей души, — перехожу на грубость, потому что закипаю.

Вся эта возня в постели только сильнее распаляет, будто горящую спичку в стог сена бросили. А спичке все равно — устраивается на мне поудобнее. Ее дыхание снова выравнивается, в то время как я возбужден до предела.

— Лиза на мою голову…

Я запускаю пятерню в мягкие волосы на ее затылке, сжимаю в кулак. Прикрыв глаза, всё — таки делаю глубокий вдох и выдыхаю с тихим рычанием. Ни черта не помогает. Я хочу эту женщину с первой встречи, но если тогда в моем организме была настойка, то сейчас нет мне оправданий. Лиза рядом — ближе некуда… Хотя есть, но это уже попахивает изнасилованием жертвы в бессознательном состоянии. Статья, однако.

Впрочем, она и так меня под монастырь подведет.

Лиза наконец — то просыпается, поднимает на меня взгляд с поволокой. Смотрит долго, внимательно, не моргая. Красивая, зараза. Таких специально производят на секретных заводах, чтобы мужикам мозги плавить. Оружие массового поражения, а не баба.

— Доброе, — судорожно сглатывает она, и я четко ощущаю, как лихорадочно вибрирует ее грудь, плотно прижатая к моей, — утро, — заканчивает с придыханием.

Коварно, как положить гору шоколада перед носом и сказать: «Не трогай, это на Новый год». Рыжая замирает, а я так голоден, что готов нарушить закон.