Наказана с наслаждением - Кира Эро

Специально.

— Ненавижу тебя, — выдохнула я, и голос сорвался на полушёпот. — Рад? Как, удалось?

Кьяртан наклонил голову, глядя на меня … с сожалением что ли?

— Удалось, — признал он спокойно. — Не рад.

Я попыталась вырваться, дёрнувшись всем телом, но его рука на моём запястье была как железные тиски. Вторая рука легла на затылок, притягивая меня ближе, и я почувствовала его запах — дым, пепел, что-то дикое и одновременно странно успокаивающее.

Потом он наклонился и поцеловал меня.

Впервые.

За все эти месяцы он никогда не целовал меня. Трогал, брал, требовал, но губ не касался. Как будто это было слишком личным. Слишком человечным для того, что между нами происходило.

Но сейчас целовал — медленно, глубоко, с той нежностью, что контрастировала с жестокостью его слов.

Метка на бедре вспыхнула жаром — пульсирующим, волнами прокатывающимся по телу, посылая то неестественное тепло, что всегда означало его близость, его власть надо мной.

Я всхлипнула, чувствуя, как ярость медленно отступает, замещаясь той усталостью, что накопилась за дни. Руки обмякли, повисая вдоль тела. Ноги подкосились.

Кьяртан перехватил меня, подхватывая на руки, и прошептал — так тихо, что едва слышно:

— Тише, охотница. Тише.

Я рыдала у него на руках, пока он нёс меня вверх по лестнице — в спальню, где мы провели столько ночей. Уложил на постель, укрывая одеялом, и сел рядом, просто гладя по волосам, как ребёнка.

— Убью тебя, — прошептала я сквозь слёзы, глядя в потолок и чувствуя, как внутри пусто. Совсем пусто.

— Хорошо, — отозвался Кьяртан спокойно, продолжая гладить. — Потом.

Молчание.

Потом он произнёс, и голос прозвучал ровно, без эмоций:

— Ваш король подписал мир с нашим. Только что.

Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы продолжают течь, хотя думала, что уже выплакала все.

— Гильдии охотников больше нет, — выдохнула я.

— Да, — подтвердил Кьяртан. — Больше нет. А ты — есть.

Я открыла глаза, поворачивая голову и глядя на него сквозь пелену слёз:

— Ты меня разрушил.

Он наклонил голову, и в глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление:

— Возможно. Но твоя жизнь была не совсем настоящей. Гильдии больше нет — её расформировали бы в любом случае. Жених тебя не любил, если честно. Не видел тебя такой, какой вижу я. Про сестру и говорить не будем. Это было подло, и уж давай честно — тут я точно не виноват.

— Единственное, в чём не виноват, — прошептала я, и в голосе прозвучала горечь.

Кьяртан усмехнулся — коротко, без юмора:

— Пожалуй. У тебя ничего не осталось. Тут, на земле.

Он поднял голову, глядя в окно, и я последовала за его взглядом.

В небе, высоко над столицей, плыли летающие острова — огромные куски земли, удерживаемые магией, на которых располагались дворцы и крепости драконов. Один из них был ближе остальных — с высокими белыми башнями, садами, водопадами, стекающими в пустоту.

Красиво.

По-своему.

Но это не мой мир.

— Там, — произнёс Кьяртан тихо, и в голосе прозвучало что-то новое, чего я раньше не слышала. — Там ты сможешь начать заново.

Я уставилась на него, не понимая, к чему он клонит, и чувствуя, как внутри поднимается холодок предчувствия.

— Что ты имеешь в виду? — прошептала я.

Кьяртан повернулся ко мне, и в глазах мелькнуло что-то тёмное, решительное, не оставляющее места для возражений:

— Ты станешь моей. И будешь жить там, со мной, на острове.

Слова повисли в воздухе — финальные, беспощадные.

И я поняла, что всё это время он вёл к этому.

К тому, чтобы разрушить мою жизнь настолько, чтобы у меня не осталось выбора, кроме как принять его предложение.

Чудовище.

Он настоящее чудовище.

И я его ненавижу.

Но выбора нет.

Глава 28

Глава 28

Я не ответила.

Просто лежала на постели, глядя в потолок и чувствуя, как внутри медленно расползается пустота — холодная, всепоглощающая, оставляющая только усталость и странное отрешённое спокойствие того, кто понял, что выбора больше нет.

Моей.

Как будто я когда-либо могла отказаться.

Кьяртан поднялся с кровати, выпрямляясь во весь рост, и протянул руку — широкую ладонь с длинными пальцами, покрытую едва заметными шрамами. Руку, которая держала меня, ласкала, причиняла боль и удовольствие одновременно. Руку чудовища, которое разрушило мою жизнь и теперь предлагало новую.

— Пойдём, — произнёс он спокойно, без спешки, словно приглашал на прогулку в парк. — Сейчас.

Я медленно перевела взгляд на его ладонь, потом подняла глаза на лицо. В серебристых глазах читалось терпеливое ожидание — он готов был стоять так хоть весь день, пока я не приму решение, которое, в сущности, уже давно принято за меня.

— Что, прямо сейчас? — выдохнула я, и в голосе прозвучала та горечь, что невозможно было скрыть. — Даже вещи собрать не дашь? Или у тебя там уже всё припасено, как в сказке про невольницу?

Кьяртан усмехнулся — коротко, без юмора, но с какой-то странной теплотой, которую я не ожидала увидеть:

— Там есть всё, что тебе нужно. Одежда, книги, оружие, если захочешь. Здесь тебе больше нечего взять. Здесь ничего не осталось, Рен. Ты же сама знаешь.

Конечно.

Потому что он прав.

Здесь действительно ничего не осталось.

Даже сестры.

Я сжала кулаки, заставляя себя подняться с постели. Ноги дрожали, внутри всё болело от той бури эмоций, что пронеслась за последние часы, но я заставила себя встать прямо. Охотники не показывают слабости. Даже когда внутри пустота, холод и бесконечная усталость. Даже когда ты знаешь, что проиграла.

— Прекрасно, — сказала я тихо, глядя на его протянутую руку и чувствуя, как внутри что-то окончательно сдаётся. — Веди. В своё логово. Покажи, где я буду жить до конца дней, раз уж так всё складывается.

Кьяртан наклонил голову, разглядывая меня с тем выражением, что читалось как смесь удовлетворения и чего-то ещё — тёплого, почти нежного, чего я не хотела замечать, потому что замечать означало признавать, а признавать было больно.

— Это не тюрьма. Это дом. Твой дом, Рен.

Я хотела возразить, сказать что-то едкое, колкое, ранящее, но слова застряли в горле. Вместо этого просто позволила ему вести себя вниз по лестнице, через прихожую, к выходу из дома, который больше не был моим, потому что ничто здесь больше мне не принадлежало.

Мы вышли