Малинка и Медведь - Катарина Гросс

-Сегодня мне придется стать ветеринаром, — сказала я вслух, но от произнесенных слов ожидаемо им не стала.

От страха тряслись руки, а при виде лужи крови, что все больше растекалась под его боком и вовсе затряслась я вся. Тошнотворный запах крови и паленной шерсти бил в нос, но как бы мне не было противно, пришлось заставить себя пальцами залезть в эту большую кровоточащую рану, чтобы исследовать ее. Пальцы все сильнее тряслись и не слушались, к горлу то и дело подкатывал ком, но когда мой палец провалился в нее уже достаточно глубоко, я нащупала металлический кусок. Помогая себе ножницами с трудом, но у меня получилось извлечь настоящую толстую пулю. Затем я промыла рану, обработала края перекисью водорода и, наложив сверху толстый слой ткани, зажала ее ладонью, чтобы остановить кровотечение.

Через какое-то время, когда кровь из нее практически не текла, то принялась за осмотр других повреждений. На мое счастья они оказались не очень серьезными.

Весь день я ухаживала за животным, который лежал прямо посередине моего дома. Укрыла его одеялом и положила под голову подушку. Медведь в сознание не приходил, чем сильно страшил меня. К ночи его состояние лучше не становилось, мне даже показалось, что раньше он и без того был горячий, а сейчас стал просто как обжигающее пламя.

Я мочила тряпку в холодной воде и обстирала его сухой горячий нос, пыталась раскрыть его пасть и налить туда воды, чтобы он смог немного попить. Всунув ему в пасть носик чайника потихоньку лила, а он на мою радость глотал.

-Мишка мой, родненький, не умирай. Слышишь, не смей умирать, — обращалась я к бессознательному животному. — Кто же тогда мне будет помогать, кто будет защищать меня? Как я останусь без тебя? — вновь плакала я.

Мне пришлось еще раз осмотреть все его раны и вновь их все обработать тем, что у меня было, даже замазать каждую дырочку зеленкой. К ночи я так вымоталась, что не задумываясь легла рядом с моим медведем на пол и уснула, свернувшись у него под боком.

Когда утром я проснулась и открыла глаза, то сначала подумала что еще сплю и вижу сон. Я лежала на плече у мужчины и это плечо мне было очень знакомо. Первым что я увидела была могучая мужская грудь в черных завитках волос со следами ранений.

Резко вскочила и видела обнаженного Макса, лежащего у меня на полу, там где еще вчера лежал и умирал мой Мишка. Его видом я была сбита с толку, решив, что я просто сошла с ума. Но на его теле были спроецированы те же раны, замазанные зеленкой, что я вчера обрабатывала на теле медведя и огромную дырку в левом боку с почерневшими краями я совершенно точно узнала.

Но как? Как животное может быть Максом? Недоуменно стояла я и глупо хлопала глазами. Этого просто не может быть.

Бледный как мел Макс с крупной испариной на лбу, тем временем открыл свои глаза и с затаенной печалью еле слышно прошептал:

-Прости.

Он так и остался лежать на полу с открытыми глазами, но взгляд его начал мутнеть, грудь перестала вздыматься для вдоха.

Осознав, наконец, что произошло, я с громким воем отчаяния бросилась к безжизненному и уже холодеющему телу любимого.

-Нет. Нет. Нет. Пожалуйста, пожалуйста, очнись. Этого не может быть, — не могла я поверить в происходящее и тормошила его. — Так не бывает, — кричала я, но то чего я больше всего боялась, произошло.

Знать, что где-то живет и радуется или печалится, но все же живет человек, которого ты всем сердцем любишь не тоже самое что знать, что его уже нет в живых. Тем более знать, что причиной его смерти пусть и косвенно, но являешься ты. Ведь если бы я тогда, после разговора с Оксаной поговорила бы и с ним, то, возможно, мне не пришлось бы от него убегать. А может быть если бы я его выслушала, а не прогнала, когда он пришел ко мне, то ему бы не пришлось от меня таиться в образе зверя. Но история, как известно, не любит сослагательных наклонений и груз вины за смерть любимого теперь так и останется на моей совести.

Как теперь жить? Как теперь мне жить без него?

Я легла рядом с Максом прямо на грязный пол, положила свою голову на его грудь и выла от безысходности. Невыносимая боль потери разрывала мою душу на куски и ни что не могло заглушить эту боль. Но мне не было жаль себя, я не хотела успокоения, я как будто наказывала сама себя и не желала прекращения своих страданий. Для меня перестало существовать время, не существовало ни прошлого, ни будущего, лишь агония боли настоящего.

32

Сколько пролежала так обнимая холодное тело любимого не знаю. Может час, может день, может год, зациклившись в своей боли. Очнулась лишь от мерзких звуков будильника доносившихся из моего телефона.

Надо выключить их навсегда, иначе я за себя не ручаюсь, — злобно подумала я и открыла глаза.

Встала с четким намерением расхреначить, наконец, свой телефон об стену, чтобы больше не слышать его никогда, но ощутив матрас под собой, а не твердую холодную грудь любимого или на худой конец деревянный пол, сначала опешила. Я судорожно огляделась, но тела Макса на полу не обнаружила, как не увидела и крови от его ранения, при этом сама я лежала на своей кровати.

Я точно помню, как вчера убивалась над его бездыханным телом. Я сошла с ума?

Странно, что, когда ты видела медведя, который превратился в Макса, вопрос о своей адекватности не задавала и воспринимала это спокойно, — проснулся внутренний мой голос.

Может это всего лишь был кошмарный сон?

Мысль, что смерть Максима у меня на руках была лишь сном, заставила подлететь с постели. Я выбежала на улицу и полезла под крыльцо (там мой Мишка прятался от летней жары), но совершенно пустое в паутине подполье говорило о том, что здесь давно никого не было.

Облегченный выдох и с моей груди, словно кто-то убрал огромный камень. Это был всего лишь сон! Он жив и с ним ничего не случилось! Радость от того, что Макс жив